Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Надя, не вставая с постели, отодвинув слегка шторку, выглянула в окошко – столпотворение мятущейся мрачной листвы, едва освещенной далекой луной, открылось ей. Представились могучие горы, кругами расходящиеся во все стороны от сада, словно от камня, брошенного в озеро, – пустые, безлюдные горы.

Она включила свет, но сад не умолкал, но тьма пустынной ночи осталась и, казалось, еще теснее прижалась к дому. Захотелось увидеть кого-то живого – она вышла на улицу, всюду оставляя за собой свет: на кухне, веранде, на крыльце. (Наследила-насветила.) Арап мирно спал в своей конуре, свесив изящно лапу, словно бы для поцелуя. Она позвала его – и он лениво поднялся, с провизгом зевнул и завилял хвостом.

Мимо забора плыла мутная дорога. Надя в сопровождении Арапа ступила за пределы сада. Они свернули вправо, прошли по узкой тропке с десяток шагов и остановились у ручья.

Слабый голосок его не был слышен днем, сейчас же он плескался и звенел, болтая сам с собой; Надя присела на корточки, по локоть погрузила руку в прохладную, темного серебра, воду – ручеек принял половину Надиной руки в себя, ей осталась культяпка.

Пристально вглядываясь, она увидела: отразился в ручье ранний день, маленькая девочка в красных резиновых сапожках пускает по воде крупные пальчатые листья инжира; покружив немного, они тянутся к берегу, девочка подбегает к ним и снова толкает в воду. Грязные колготки, мокрые рукава бледно-голубой болоньевой куртки, а позади – бородатый ствол, столбом уходящий в небо, и там, под самым небом, – надсадное дыханье пальмовых листьев.

Как-то она спросила у матери: росла ли у ручья – давным-давно, когда она была маленькой, когда жив был отец, – пальма? «Кажется, росла», – ответила тогда мать.

Дома она принялась разглядывать картину.

Изгиб дороги. Горы вдали. Пальма у ручья. Пейзаж был слишком похож. (Человек, который пришел в их дом с картиной.) А на месте взлетевшей рощицы – дом и сад. И в доме – одинокая женщина.

Ее мать.

Ее отец.

Утром она встала поздно. Голова разламывалась. Бродила среди повеселевшего сада, наполненного солнечной беззаботностью. Сидела на скамейке, под хурмой, казалась себе инвалидкой.

Мать окопала хурму – оба дерева, – в бездонной тени, лежащей на вскопанной жирной земле, редкие островки солнца, где ползают рыжие, в пятнистом камуфляже, солдатики.

В доме передавали по радио пьесу – на этот раз «Лес». Может, пойти послушать?.. Но не двинулась с места.

Было около часа, когда она села наконец за работу. (С ним не работалось, без него – не работается…) Отложила вязание, вспомнила, что еще не ела сегодня.

Начистила картошки, налила на сковородку нерафинированное подсолнечное масло, поставила жарить. Хлопнула калитка – она вздрогнула по привычке. Наталья Ивановна? Минуты шли – никто не входил. Послышалось? Галлюцинации? Только этого не хватало… Шагнула за порог, вышла на крыльцо – у крыльца…

ОН?!

Надя вскрикнула, отшатываясь. Качнулась ему навстречу – он подхватил ее.

Промелькнули минуты, часы, дни.

Его сердце колотилось в ее щеку.

Она оторвала голову от его груди. Она посмотрела ему в глаза – он держал ее лицо в своих ладонях.

Она сказала, высвобождаясь:

– А у меня… а у меня картошка жарится.

Он говорил: «Ты звала меня, и я вернулся. Без тебя, – он говорил, – ни разу не было солнца. Ни разу. В Москве – вечные сумерки, вечный бесцветный дождь. Серый дождь, серые дома, серый асфальт. Серые люди». Он забыл, какое оно – солнце. Но какой он – их сад, – он помнил. Он только и делал, что возвращался сюда. Каждый день. Каждый день толкал эту калитку, каждый день видел, как она выскакивает на крыльцо: дубль за дублем.

– Когда я получил твоё письмо…

Надя покраснела – будто кто-то посторонний, кто-то третий узнал, что она написала ему…

Но это уже было не важно, ведь он – вернулся.

– А тебе нравится, что у меня грудь немного выросла? Она никогда бы не спросила этого днем. Ночью она спросила, чтобы днем забыть навсегда. Она плакала, представив, что было бы, если бы он не вернулся… Он был рядом, и она впервые ощутила весь ужас возможной потери.

– Теперь я стану бояться, что ты попадешь под машину… Никогда не отпущу тебя выносить мусор.

– Какой мусор?

– Никакой, никакой. Спи.

– Я не сплю.

– Не включай, не включай свет – не надо… Ну вот… некрасивая я? – Она знала, что лицо, опухшее от слёз, ужасно. Она хотела сказать: «Страшная я?» Но не смогла. В этом – «не-красивая» – была надежда на противоположный ответ, в слове «страшная» надежды не было.

– Самая-самая красивая, – сказал он. Шелковистый смех в ночи. Ночные вопросы.

Хочется окружить ладонями голову любимого, соединив ладони на его макушке (надавливая, чтоб он ощутил их живую тяжесть), потом пальцы левой руки раскоснутся, расстанутся с пальцами правой, ладони – по отдельности – устремятся вниз, слева и справа легко обегая тело любимого – по торчащим выростам ушей, изгибу шеи, замерев на мгновение под горячим подбородком (подбородок опускается, прижимая ладони к груди), по плечам, рукам, проплыв по изгибам ног… а жаркими губами касаешься попеременно лица, детских сосков, живота. Ладони замирают внизу, у краев пяток, обреченно воткнувшись в пол кончиками пальцев, и ты замираешь – коленопреклоненной, разметав по полу волосы.

И наступило утро.

Он вынес в сад колченогий круглый столик. Он положил на него листы белой бумаги, он сел на скамейку под хурмой. Надя глядела на него из окна.

Он нагибался над столом, писал что-то, потом откидывался на спинку скамейки, закидывал руки за голову – глядел в просветы среди листвы, хмурил тонкие светлые брови, опять наклонялся над столом, подняв голову, – увидел ее в окне.

– Иди ко мне…

– Я не буду мешать?

– Что ты…

Она села рядом. Он, улыбаясь, смотрел на нее. И снова склонялся над столом. Он был рядом. Надя закрыла глаза.

Надя открыла глаза.

По воздуху прокатилось колесо из двух лимонниц. Деревья встрепенулись, зашелестели листвой, запятнанной солнцем. И мошка откуда ни возьмись – вьется, как смерч, сверлящий небо. Стена дома – давно не беленная, выгоревшая, а на ней – тени от качающихся ветвей, тени листьев на стене – искривленные и увеличенные, точно отраженные в кривом зеркале.

Шум нарастал, втягивал ее в себя. Она поднялась, завороженная. Ветер дышал ей в душу.

И ветви хурмы, отягощенные зелеными пока плодами, качались степенно, тяжело. Весь ствол дерева, откуда срывались и падали с грохотом на крышу сарая или с тупым стуком на землю лишние