Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

службы в Афганистане, что на летних каникулах, дома в Набережных Челнах, познакомился с пианисткой и через месяц они расписались; конечно, он сразу перешел на заочное отделение, у них родился ребенок, теперь уже трехлетний мальчик, но они со Светланой вскоре расстались. Окончив институт, он подумал, что пора бы уже ему стать послушником. Но старец Илий не благословил Глеба на послушание, а велел идти и жить в миру. Глебу стало горько, он попенял – не вслух, конечно: вот ленивого Досифея взяли, а его нет. Тогда старец рассказал зачем-то про бурю в лесу, которая обрушила прямую, к туче подавшуюся сосну, а косую осину ураган только приклонил к земле. «А как быть со Светланой – помириться, что ли?» – спросил сутулый Глеб, немного обидевшийся на «косую осину», но старец сказал, что он сам должен решать, выбор за него ни один человек не сделает.

Антонюк уехал из Оптиной Пустыни, вскоре венчался и был рукоположен в батюшки в православном храме под Ригой; а в феврале 1999 года, возвращаясь из часовни Иоанна Рижского домой, точно ямщик из песни, замерз в сугробе. Он умер в тридцать семь, как и положено поэтам.

Мой будущий отец поселился в Козельске, чтобы быть поближе к заветному монастырю. Его взяли корреспондентом в районную газету и даже дали квартиру в центре: в бывшей часовне, окнами на старое купеческое кладбище, где уже не хоронили. В часовенке в советские годы устроили два этажа, разбили помещение на квартиры – и вот теперь Глеб получил жильё № 12. (Через десять лет в бывшей часовне взорвется баллон с газом – запасливый старик Петрович из первой квартиры десятками скупал кумачовые газовые баллоны и ставил их в ряд, – и начнется пожар, люди будут выпрыгивать из окон второго этажа в глубокий снег, а женщина, жившая в квартире № 13, которая располагалась на месте бывшего алтаря, заживо сгорит, так и не проснувшись, но к тому времени мой отец уже уедет из Козельска.) Глеб ходил на церковные службы в Оптину Пустынь, за несколько километров. Особенно славно было идти на вечернюю службу в метель: вначале попадаешь в облачный заснеженный лес, а в конце пути – в теплый храм, где пахнет ладаном, споро горят свечки и молятся монахи и люди соседних селений. Он никогда не был так счастлив, как в те морозные дни начала 90-х. Тогда же из случайного разговора он узнал, что тучный инок Досифей был с детства болен сахарным диабетом и недавно скончался, и горько-горько пожалел, что злился на послушника.

Вскоре мой будущий отец женился на бухгалтере газеты «Козельская правда» Тамаре и у него родился сын Федя. А потом Глеб разошелся и со второй женой.

Моя будущая мать приехала к нему в Козельск в 1998 году. Настя никак не могла решиться на поездку хотя давно обещалась, – и вот Глеб очень печаловался. Однажды, угрюмо задумавшись, он шел по заброшенным железнодорожным путям, пролегавшим по высокой насыпи, и вдруг за спиной раздался грохот приближающегося состава, но он не оглядывался и всё не уходил с этого пути, так как твердо решил, что случайный поезд пройдет по встречным рельсам, и только в последний момент что-то как будто его толкнуло под коленки – и он резво соскочил на обочину: поезд с ревом и грохотом промчался по тому пути, где он только что шел, обдав черной гарью из-под чугунных колес с вывернутыми уродливо механизмами; запахло креозотом и ужасом. Глеб долго смотрел вслед исчезнувшему в речном тумане слепорожденному поезду. Больше, сколько он ни ходил по этим рельсам, сокращая путь из монастыря, поезда ему никогда не попадались.

Наконец Настя приехала в Козельск. Он, конечно, повел ее в Оптину Пустынь, где она после поста исповедовалась и причастилась (чего не делала со времен своего давнего паломничества в Иосифо-Волоцкий монастырь).

Стоял удивительный июль. Они шли по сосновому бору, освещенному косыми (достоевскими) лучами заходящего солнца, ступая по теням редко стоящих корабельных сосен – земля покрылась замысловатой решеткой высокочтимой растительности, – трогая розовые на просвет, смолистые на ощупь стволы и собирая маслята, которыми избирательно покрылась земля под соснами. Глеб рассказывал про засеки из деревьев (валят стволы крест-накрест, вершины направляют в сторону неприятеля), которые делали козельцы, услышав о татарском нашествии. Сквозь лесные завалы ворогам на скакунах никак было не пробиться, да и дорог не было, поэтому они дожидались зимы, чтобы двигаться вглубь Руси по предательским, гладким, голубым венам замерзших рек, ведущих к сердцу страны – Москве. На подступах к крепости Козельску, который татары прозвали злым городом за то, что никак не могли взять (из пяти месяцев зимнего похода 1237–1238 годов два месяца Батый воевал с жителями городка, которыми управлял двенадцатилетний малец-князь и которые делали отважные вылазки, уничтожая ворогов тысячами), опоясывающе текла река Жиздра. Название речки со стремительным течением, будто не равнинная это была водотеча, а горная – возникло в старину и состояло, как считалось, из вопроса и ответа. Путник, благополучно перебравшийся на противоположный берег, отвечал тому, кто еще не пересек стремнину. Второй в волнении спрашивал: «Жив?» Переплывший успокоительно кричал: «Здрав!» Вот и стали звать речку Жиздрой.

Мой будущий отец с замиранием сердца спросил у моей будущей матери: «Ты поплывешь со мной на тот берег?» Она посмотрела на стремительное в середине широкой Жиздры, позлащенное отблесками заката приворотное течение и без раздумий доверилась Глебу.

Из Оптиной, с того берега доносился торжественно-величальный колокольный звон: был праздник иконы Казанской Божией Матери. Глеб плыл впереди и всё время страховал Настю, ее относило течением, которое силой пыталось с ней вальсировать, и высокий спасительный берег, пристегнутый к небу верхушками корабельных сосен, – которые могут в будущем оказаться мачтами и снастями судов и сами бороздить реки и моря, – не только не приближался, но как будто отстранялся, а колокольный звон, ей казалось, раздавался из-под воды, со дна бурной реки; моя будущая мать, выросшая на Чёрном море и плававшая, как афалина, не ожидала, что достигнуть суши будет так тяжело.

И всё-таки однажды они доплыли до берега и обвенчались в белом космическом храме с тремя золотыми куполами. А через девять месяцев на свет родилась я – глокая Жиздра.

– Жива?

……………………………………………………………

– Здрава.