Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

что Фо так же, как и он когда-то, теперь повела себя противоправно, пытаясь в обход начальницы Колонии, тихой сапой всучить новоприбывшим юристам прошение. А что из этого жульничества вышло, мы все видим. – Гоша, приподнявшись на цыпочки, оглядел затаившую дыхание толпу, задние ряды терялись в зарослях. – Но цену Фомки мы знаем. Она с момента зарождения Колонии выбрала путь, на котором потеряла сначала зрение, а потом и всякое человеческое достоинство. И еще касательно Фо: скорость моего подъема из колодца в день явления юристов говорит о неповиновении, развившемся до уровня подсознания.

– Из их реплик – а я слышала все до единой – этого вовсе не следует, – вдруг резко сказала Фо. – Гоша просто приписывает им недовольство, так же, как, трясясь за свою шкуру, он раз за разом давал понять, что он сослепу (он тоже бывает слеп, самый предусмотрительный человек Колонии) кинул в их сторону инструмент, пока мой адвокат прямо не велел ему оставить эту лопату в покое.

– Это была действительно моя ошибка, – парировал горбун. Он готов был сейчас сражаться в полном окружении хоть с дюжиной самых свирепых врагов, они все это чувствовали, и лишь самые отчаянные подавали реплики. – И она заключалась в том, что я вынудил моего адвоката подать голос, по которому его и опознала эта чумичка. Когда здоровая молодая девка, отбросив всякий стыд, бросается к мужчине-юристу, тут уж не знаешь, с какой точки зрения – служебной, личной или криминальной – расценивать происходящее. А может, со всех точек сразу. Словом, сейчас вы видите: нам пришлось буквально всей Колонией спасать адвоката от внеочередного свидания с бывшей подзащитной.

Редкие капли уходящего стороной дождя раздельно и четко ударили по листьям. За Городищем, в той стороне, куда ушли юристы, над лесом реяла серая дождевая хмарь. Оставалось надеяться, что туча повторно не насядет на Колонию, затопив всё, что еще не затоплено. С другой стороны врезал монастырский колокол.

– Давай, вали с больной головы на здоровую! – злобно отвечала слепая. – А кто в бане огрел веником свою судью?! Надо думать, горбун не разглядел в банном пару, что это не заключенная. Высшие-то инстанции небось не одобрят такого поведения, когда молодой заключенный, отбросив всякий стыд, с веником в руках бросается на женщину-судью! Это уж ни в какие ворота не лезет: ни в юридические, ни в криминальные, ни в личные…

– Довольно! – воскликнул Гоша, поднимая палку, как учитель указку, когда он колеблется, на чью голову ее обрушить. – Мне надоело отвращать вас от очевидных неприятностей. Я вам всё разжевал и в рот положил. Осталось проглотить. Большего сделать не могу. Во всяком случае, ни один юрист не будет так с вами нянькаться и больше близко вас к себе не подпустит. Кто жаждет лично в этом удостовериться, идите за ними, туда, где дождь сейчас смывает их следы. Может, пару грязных луж и найдете на Чертовом Городище. Хвойный сучок вам, а не тройка юристов! Dixi.

– Я же говорила: он всем зубы заговаривал «именем судьи» да «именем адвоката!» – крикнула Фомка, волчком крутясь в распадавшемся кругу. – Врет он всё! Собака на сене! Что же он – не узнал, что ли, своего адвоката тогда, у костра, когда байки травил о своем процессе? Ослеп он, что ли? А если это его адвокат и его судья, как он уверяет, то чего Гоша хотел от них? Может, того же, что и я: пересмотра дела… А кто их в баню зазвал в обмен на монастырь? Он, да еще Шуйский. Нельзя ему верить! У него кругом свои интересы. Для Игоши тюрьма – дом родной.

– Какой есть. Пока руками новый не отстрою, за этот костьми лягу! – огрызался горбун, продолжая наблюдать за Городищем: юристы исчезли. Надо думать, теперь не вернутся – ушли туда, куда их перенаправили. – А что касается адвоката… так это мой второй адвокат, помощник главного, разумеется, я в глаза его не видел, он на процессе не присутствовал, оформлял бумаги. И не о нём я вовсе вел речь у костра, так что попала ты, Фомушка, пальцем в облаката, как Тимка говорит. А о кострах-то теперь только вспоминать да мечтать! Возвращайтесь-ка все в Колонию – завтра у нас дел по горло: утром будет снаряжена большая экспедиция в Дальнее Заколонье на поиски горючих и легко воспламеняющихся веществ. Так-то вот!

Главный свой долг Гоша выполнил: препроводил ошибочно оказавшихся здесь юристов через территорию Колонии, которая, разумеется, не хотела их отпускать, удержал безумную слепую от предосудительного контакта и сам держался довольно корректно, на почтительном расстоянии: если не считать казуса в бане и перебранки у костра, случившейся в горячке воспоминаний о хозяйке, ему не в чем себя упрекнуть. Таким образом, в процессе прохода через Колонию службисты делали и говорили исключительно то, что считали нужным, что предписывали им внешние инстанции, и, если арестанты посягали на их мысли и меняли направление юридических мыслей, то исключительно из-за панической встревоженности, в которой не усмотришь злого умысла, без всякого посягательства со стороны заключенных на их свободу, честь и достоинство.

Гоша остерегался вглядываться в детали будущего, боясь, что они померкнут и распадутся под его усталым взором так же, как вроде бы вследствие самопроизвольного распада атомных ядер уже померк и распался прежний мир. Да и не хотел он оскорбить жадным ребяческим предвкушением то, что предстояло дотошно осмысливать месяцы, годы, а то и столетия бессонных ночей в минуты краткого отдыха на дне штольни судопроизводительной планиды.

20 апреля 1999 – ноябрь 2002

Два монастыря

I

Паломницы

Моя мать за семь лет до моего рождения решила уйти в монастырь. Настя (так ее зовут) тогда только-только окончила институт и вынуждена была вернуться из Москвы домой, в Нижне-Имеретинскую бухту, что под Адлером. А в Абхазии внезапно началась война, противоборствующие стороны не жалели снарядов, которые, не разбирая границы, порой перелетали через речку Мзымту и взрывались на нашей территории; один снаряд разрушил дом в соседнем селе Весёлое, которое неблагоразумно расположилось у самого поста Псоу. Хорошо, что владельцы дома оказались во время перестрелки на работе и поэтому остались живы. Надо сказать, что в то время у моей матери уже был ребенок, мой брат Данила, и она испугалась: вдруг линия фронта приблизится вплотную к границе, и тогда следующий снаряд угодит уже в наш