Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

что это кто-то злобный приезжал сюда, или скорее приезжала, представившись паломницей, чтобы поколдовать. «Фу! – сказала Настя. – Это просто смешно! И как не стыдно! В таком месте!» – Алиса же, которая всегда всё знала, отвечала, что в таких местах у ведьм и принято колдовать. Насте стало так скучно, как будто ей в душу плюнули.

Утром, едва выйдя из теплой избы – печь протопил послушник Анатолий, – паломницы увидели второго батюшку, Сергия. Он был рыжий, курносый и веселый, как второкурсник с актерского отделения. Отец Сергий гнал хворостиной монастырских гусей на озеро, по краю которого тесной толпой стояли камыши, покрывшиеся серебряной изморозью, точно не камыши это, а бояре в высоких бобровых шапках, ждущие грозного царя, чтобы, дождавшись, разом скинуть шапки и сломаться в пояснице. Гуси гоготали, лапы у них разъезжались на тонком льду, изъязвленном прозрачными розами, а один гусак широко растопырил крылья и, нагнув гладкую голову со срезанным затылком, вытянув длинную шею, зашипел, точно белая змея, и пошел на батюшку. А тот восторженно говорил: «Ах ты, какой! Да ты храбрец! Каков красавец! Пугаешь, пугаешь только! Бедный ты мой! Милый! Ну иди, иди ко мне! Иди скорее. На-ка вот хлебушко, пощипли».

А в монастырском туалете, за стенкой, на мужской стороне кто-то распевал псалмы. Алиса с Настей прыснули, а выйдя из закутка, увидели второго послушника – высокого, худенького юношу в черной рясе, с длинным рокерским хвостом на затылке. Он оглянулся на паломниц, улыбнулся, поклонился и, махнув на прощанье хвостом, продолжил петь, и пел куда лучше, чем БГ, «Алиса» и Виктор Цой, вместе взятые.

После того как девушки отстояли заутреню, они со всеми вместе отправились в трапезную и выглядывали в окошко могилу страшного Малюты Скуратова. Был пост, но монастырский стол поразил паломниц: красная рыба, семга, уха, расстегаи, мед, соленья, всякие каши, жареная картошка. Мама радостно подумала, что тут они с Данилой с голоду не подохнут, и вельми приободрилась.

В домике для паломниц на стене в прихожей висело зеркало, засиженное мухами, и Настя, которая впервые за много лет не намазала утром лицо: веки – голубыми тенями и жирным синим карандашом, ресницы – тушью, щеки – сыпучей пудрой, губы – яростной помадой с прогорклым запахом «Новой Зари», увидела в зеркале оставленное, казалось, навсегда в детстве лицо. Алиса сказала, что ей очень идет черное; мама привезла из дома отысканный на чердаке тонкий шерстяной платок с бахромой, правда, немного побитый молью, но не на затылке ведь, не на виду.

Паломницы вышли во двор. Там шли строительные работы, храм Успения Божией Матери стоял в лесах, отец Артемий рассказывал рабочим, что нужно делать, а когда проходил мимо, пожаловался, что ночью украли бетономешалку – ничего нельзя оставить, такой народ ушлый эти теряевцы, и мальчишки там задиристые, а уж взрослые… Вот вызвал кинологов с овчарками– поживут в скиту, будут охранять монастырь. Маме это показалось странным: овчарки в монастыре! Разве Бог не приглядывает за братией? И как же святые, которые медведей не боялись, не то что воровистых людей? Потом батюшка Артемий, указав длинным пальцем на юг, сообщил, что прибыла матушка Анастасия из киевской обители, она поселилась в их же скиту, в соседней келье. Паломницы отправились знакомиться с матушкой, которая была совсем старенькой и после перенесенного инфаркта едва ходила, – им пришлось вести матушку на вечернюю службу, поддерживая с двух сторон под руки, и добирались они втрое дольше обычного, так как у матушки была одышка и она то и дело останавливалась, чтобы набраться духу для ходьбы.

На обратном пути матушка торжественно пообещала научить паломниц вышивать крестиком лики святых. Алисе это совсем не понравилось, она сказала, что они с Настей косорукие, они только петь умеют, отец Артемий обещал, что они тут будут петь и, может быть, фильм снимут про обитель, а про вышивку речи не было. Насте стало жаль матушку, которая так и затряслась и сказала, что послушницы должны слушаться – на то и послушание, – а не поперечничать. Но Алиса возразила, что они пока что не послушницы, а только паломницы. Тогда Настя вмешалась и стала говорить, что она будет слушаться матушку, она любит слушаться, она всё-всё будет делать, даже вышивать крестом. Матушка Анастасия всхлипнула и попросила у них прощения, особенно у Алисы. И три женщины, выйдя за средневековые стены мужского монастыря, остановились и подняли головы: вверху высыпали частые звёзды, вышитые кем-то упрямым в постоянные созвездия, и им показалось, что нынче не 1992 год, а 1610-й, – ведь с тех пор в небе ничего не переменилось, да и на земле, если рассудить, не так уж много оказалось перемен.

Но когда они проводили матушку Анастасию в ее келью и остались одни, Алиса сказала, что ничего не знала про матушку, она думала, что они тут вдвоем будут, а на них повесили больную матушку, которая шагу сама ступить не может. И еще какие-то приедут из Киева – матушка пообещала. «Представляю! Эта матушка нас заездит, и еще новые на наши головы явятся, крестом заставят вышивать! Я же говорила отцу Артемию, что мы только петь умеем, что мы музыку будем, и всё. Он сказал: да. И на тебе! Крестиком вышивать! Что бы на это Пазолини сказал и Антониони, а также Федерико Феллини? (Алиса очень уважала итальянское кино.) Мы все мечтали о Каннах, Берлине и Венеции, а вот где оказались!» (Надо сказать, что никто из их однокурсников на кинофестивалях так и не побывал, так как в 90-е фильмов снималось очень мало, да и Настя с Алисой никогда не сняли настоящее полноценное полнометражное кино.) Настя возразила, что в монастыре не выбирают: что скажут, то и надо делать. Ничего, научатся вышивать, подумаешь – что тут такого?! Вот она, например, сама перед отъездом сшила эту юбку, правда, немного шов присбирается и подол криво подшит, но ничего – можно же носить юбку? (Черный штапель с легкими, почти незаметными завитушками по всему полю она нашла на дне сундука, где отрез валялся, прибранный туда еще в 50-е годы Настиной бабушкой, которая к этому времени уж шесть лет как преставилась.) Алиса с неодобрением оглядела ее кособокую юбку, но ничего не сказала.

Приковыляла матушка Анастасия и заговорила о том, что заметила, как легко одета ее тезка. Настя отвечала, что забыла про московские холода, в Адлере-то сейчас тепло – вот и приехала налегке. Тогда матушка сообщила, что скоро в монастырь прибудет гуманитарная помощь из-за границы, и Насте обязательно