Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

поселок, а ведь мама с Данилой день и ночь сидели дома (она еще не устроилась на работу, а он пока что не ходил в детский сад). Мама пыталась уговорить мою бабушку распродать всё имущество и уехать в Россию (хотя мы тоже живем в России, но почему-то на Кавказе всё, что за хребтом, на севере, называется величаво Россия, а мы уж так, как-нибудь), бабушка не соглашалась, так как недавно вышла вторично замуж, и мамин отчим, приехавший из Ростова, исполнил наконец свою заветную мечту – поселиться у Чёрного моря – и не собирался скоропалительно мечте изменять.

Мама прочитала молитву «Отче наш» – единственную, которую знала, – оставила покамест Данилу (внука бабушке пришлось брать с собой на работу в регистратуру поликлиники, он там сидел за обшарпанным столиком и рисовал красным карандашом цветущие взрывы, а синим – спиральный дым), а сама отправилась на разведку в Москву, чтобы узнать, возьмут ли ее в монастырь вместе с Данилой. Она села в поезд, который шел из Сухуми; по вагону гулял ветер, потому что в оконных стеклах зияли сквозные рваные раны от стрельбы, – в Гаграх, по словам пассажиров, поезд ограбили, и мама, окончившая киношный вуз, тут же припомнила «Большое ограбление поезда» и всякие другие вестерны, которые очень любила смотреть, но и в страшном сне ей не могло привидеться, что она тоже окажется в ограбленном бандитами составе. Вообще, поезд был под завязку (по третью полку) забит беженцами, которые рассказывали такие жестокие ужасы в жанре хоррор, что моя советская мама, которая была когда-то октябренком, пионеркой и комсомолкой и большую часть жизни провела во времена брежневского застоя, еще тверже решила укрыться в России, в монастыре, и никогда носа не высовывать наружу.

В Москве она остановилась у своей подруги Алисы, которая дважды брала академический отпуск и всё еще продолжала учиться, а жила в общежитии. Алиса была вечной студенткой, но теперь тоже захотела в монастырь (у Алисы было больше шансов поступить в монастырь – ведь у нее не было детей). Алиса, у которой всюду имелись связи, знала настоятеля мужского Иосифо-Волоцкого монастыря отца Артемия, поэтому подруги, выпросив у пьющих соседей Алисы пустые бутылки и сдав их, получили рубли (у мамы украли деньги то ли в поезде, то ли в общаге), надели поверх джинсов длинные черные юбки, сели в электричку, уходившую с Рижского вокзала, и отправились в монастырь.

Они шли вдоль по деревне, но людей на улице не было, Теряево как будто вымерло, и не у кого было спросить, эта ли дорога ведет к храму (не так давно на экраны прежней, развалившейся теперь страны вышел фильм «Покаяние»; Настя с Алисой, конечно, посмотрели прогрессивное кино и до сих пор щеголяли цитатами). Шагать по грязи в длинных юбках было неудобно, и подруги, чтобы не изгваздать подолы, сняли юбки и синели модными, в тон небесам в реденьких белых облаках, джинсами-варёнками. Мимо проезжала на тряской телеге маленькая старушка, замотанная оренбургским платком до поясницы, в огромных валенках с калошами, похожая на сморщенного ребятенка; она повернула голову поглядеть на городских девиц – и вожжи уронила, даже сивая лошадка, им показалось, качнула неодобрительно гривой, украшенной летними репьями и скукоженными осенними листиками. Наконец навстречу попался молодой мужичок в телогрейке, с пустым цинковым ведром, и на вопрос о монастыре ответствовал, что им, судя по их залихватскому виду, не туда вовсе надо, а… Но Алиса за его спиной, вдали, в озерном тумане уже разглядела белые крепостные стены и, не слушая мужика, заторопилась к монастырю, да поскользнулась на льду и упала. А поднявшись, сказала грустно, что это плохая примета, – наверное, их не примут.

Батюшка Артемий оказался человеком средних лет, с лимонным апостольским ликом и прекрасными руками, которыми он жестикулировал, как будто дирижируя невидимым братским оркестром; притом и ряса цветом один в один была со смокингом. Кажется, прежде он выступал в консерватории. Алиса с Настей сидели рядышком с краю длинного стола в келье с зарешеченными окнами-бойницами. Отец Артемий, вознося правую руку кверху, говорил о вере, и опуская левую – об отсутствии веры у современников, а взмахивая обеими руками разом – об обители. Прежде здесь живало до семисот человек братии (широкий жест), а нынче спасается всего пять чернецов (пальцы, собранные в горсть): два батюшки да три послушника. «Монастырь наш старинный, пятисотлетний, с богатой историей – например, во дворе, подле трапезной похоронен Малюта Скуратов. В монастырской темнице, в Германовой башне в Смутное время томился насильно постриженный в монахи Василий Шуйский, один из тогдашних претендентов на царский престол». – Дирижерский взмах правой руки кверху. Настя нерешительно сказала: а еще, мол, тут снимали эпизоды «Войны и мира». Отец Артемий кивнул. Тогда вмешалась Алиса и, упомянув про очередную войну, рассказала батюшке, как ее подруге опасно оставаться с ребенком под возможным обстрелом, и им негде жить в миру, а нельзя ли ей поселиться вблизи монастыря, молиться, трудиться, помогать, а потом, может быть, принять постриг? Отец Артемий подумал и сказал, что монастырь выкупил несколько крайних домов у теряевцев, в избах уже живут некоторые паломники. Найдется, он сказал, место для женщины с ребенком, а мальчик, когда подрастет, может посещать теряевскую школу, да и, Бог даст, откроют в монастыре воскресную школу для ребят. Настя обрадовалась. А пока что они с Алисой поселились в скиту, который находился за оградой монастыря, но очень-очень близко к крепостным стенам, в отличие от теряевских выкупленных изб. Это был бревенчатый домик, разделенный надвое, с комнатками и сенями, в нём тоже жили паломники. И паломницы. Но сейчас он пустовал, потому что резчики по дереву вернулись в Москву.

Пришел маленький послушник Анатолий, принес паломницам чистое бельё и рассказал, что он прежде учился в ПТУ на штукатура-маляра, но затосковал, загрустил о Боге, которого совсем не ждали в ПТУ, ни на одном занятии, и однажды – это случилось на практике – ему страшно, сил нет как захотелось взять и замуровать кого-нибудь в стену возводимого дома, хоть вон кошку, или воробушка, или даже злющего матерщинника-мастера. После таких мыслей Анатолий бросил учебу и ушел в монастырь – и теперь на душе у него тепло, свежо и не страшно.

Настя стала надевать наволочку на подушку и увидела, что в мякоть сбившихся перьев воткнута иголка с закрученной черной ниткой. Алиса, которая знала все приметы, сказала, что это плохо, – нет, не возьмут их. «Но кто это воткнул иголку? И зачем?» – удивлялась моя будущая мама. Алиса сказала,