Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

когда я был еще вольным и тайком следил за одной судьей, видимо, предчувствуя свою судьбу, мне запомнилось изображение женщины. Это была статуя, глаза ее были завязаны, но при этом чаши весов, которые она удерживала в руках, покоились в строгом равновесии. Разумеется, впоследствии я выяснил окольными путями, что видел так называемую богиню правосудия. Но почему приходится завязывать глаза, я так и не понял, а на процессе спросить постеснялся. Вот ты можешь мне ответить, какая связь между закрытыми глазами, справедливостью и взвешиванием? И если она есть, то почему ни один юрист не является на процесс с завязанными глазами?

– Я могу ответить только на вторую часть твоего вопроса, – настороженно сказал горбун, – ты, как и я в свое время, видел изображение древней статуи. Но с тех пор юриспруденция сделала гигантский скачок вперед, и законники научились обходиться без таких грубых механических примет, как повязки на глаза. Теперь они являются в суд без них, потому что способны отводить взгляд, не закрывая глаз. Разве ты никогда не ощущал на суде, как они смотрят сквозь свидетелей или вдаль мимо тебя, сохраняя среди всех хитросплетений фактов, улик, неписаных томов законов безупречное равновесие и безмятежность с безотчетной ловкостью лунатиков, гуляющих по карнизам высотных домов, с которых бодрствующий человек в здравом уме и твердой памяти сразу же сорвется просто от жути и головокружения? Довольно и того, что юрист удерживает равновесие, а видит ли он при этом сон или не видит ничего, нам не дано понять.

– Значит, хотим мы того или нет, мы должны принимать справедливость такой, как она есть, даже если в ее облике нам что-то недоступно пониманию. Так?

– Так. Но я не пойму: к чему ты клонишь?

– Почему же мы поступаем бездушнее юристов? По какому праву мы скинули повязку с глаз и завязали рот? А если это не так, пусть слепая сама расскажет. И разве Фо не тяжелее Фемиды, когда вместо неподвижных чаш у нее на одной руке повис Тимка, а на другой висишь ты, раскачивая ее? И она не приговор, а прошение. А ты лишаешь ее права голоса. Так пусть лучше Фомка скажет, чем я буду пересказывать.

– Нет, ни в коем случае, – мгновенно возразил Гоша, и слепая надменно усмехнулась: «Хо!»

Ветер закручивал в небе грозовые вихри, пошумел вершинами, поменял направление и шумно дохнул им в лица. Горбун глубоко потянул носом сырой воздух и, прошептав: «А со стажером новых службистов, признаюсь вам, у меня старые счеты, я бы проверил его на вшивость: свой ли он в столь славной юридической конторе?», знаком предложил кузнецу отползти в сторону для конфиденциальной беседы:

– Это сейчас не важно – сейчас всё не важно. Есть долг, есть чувство коренной Колонии, есть Зина, есть ты, Сума и Фо, которых я обвиняю в измене за то, что одним махом отрекаетесь от всех достижений и бросаете Колонию в такую трагическую минуту. Единственное, что удерживает меня от крайних мер, и последнее, что я соглашусь, так и быть, выслушать, прежде чем к ним перейти, – это твое соучастие в этой скверной истории. Вот это действительно стало новостью для меня: ты – авторитетный, я не побоюсь слова «жизненно» нужный в Колонии человек, – пляшешь под дудку отверженной внешними инстанциями и презираемой заключенными слепышки, о которой уже стали говорить в третьем лице: «Давай пошлем на работу Фо туда или сюда», и я, сидя в колодце, разве кричу: «Фо, вира!» Нет, я лишь дергаю за цепь, приводя девку в движение. Что за наживку подсунула тебе Фомка, что ради нее ты не побрезговал даже предать напарника, подперев снаружи дверь кузницы, от которой теперь остались одни мокрые головешки?

– Головешки? – эхом повторил Сума.

– Только не делай вид, что тебе не всё равно. Сейчас, если от всей Колонии камня на камне не останется, ты и не оглянешься. А ведь будь ты на месте – мог бы в своей кузне сохранить угольки… Уверен: так бы и было. Поэтому поговорим лучше не о дожде и пожаре, а о том, что впереди, то есть о воздушном замке, который слепая тебе нарисовала и куда ты ее ведешь.

– Да то-то и чудно, что замок не воздушный, – медленно проговорил Сума, рыская глазами по сторонам. – Я Фомку тоже поначалу не слушал. Она мне слово за слово, с толком, с расстановкой такую четкую и ясную картину представила, что я понял: девка кругом права. Какой циркуляр на ее счет лежит во внешних инстанциях, нам неведомо. Вдруг эта комиссия в самом деле приходила по ее душу, и отказ ей в поводырстве может обернуться бунтом против внешних инстанций? А тогда уж не поздоровится всем.

– Ты, Сума, сумасшедший! – прошипел Гоша, собравшись с мыслями и наклоняясь к поводырю, чтобы слепая, наставившая на них свое ухо, не услышала. – Как ты ничего не заподозрил в ее странном ходатайстве! К юристам, будь то следователь, судья или адвокат, никогда не обращаются с такими прошениями – наверно уж, потому, что они никогда их не удовлетворяют. Ба, да это была ловушка! Лишь только б ты ей шепнул «вон они, рядом», как она скинула бы тебя наземь, стукнула бы чем-нибудь с размаху по голове, переступила бы через тебя не задумываясь и сама пошла вперед, окликая их. Поэтому мы с Тимкой, нагнав вас, спасли тебя от жалкой перспективы очнуться под кустом с разбитой головой одному в лесу при наливающейся зеленью луне и волчьем вое!

– А это мое личное горе! – процедил Сума, отстраняясь от горбуна. – В Колонии заключенных много. Одним больше, одним меньше. Незаменимых нет. Новый кузнец выкуется на нашей кузнице кадров.

– Личное? Новый кузнец? – возмутился землекоп, но в эту секунду слепая поднялась с места и со словами «хватит воду мутить – пора двигаться» подставила спину – и поводырь, опираясь руками о землю, подтащил свое туловище к ней и ловко вскарабкался на плечи арестантки, свесив культи и обхватив одной рукой за шею. И когда возобновился путь, Гоша уже во весь голос возобновил свои выкладки:

– Колония виновата лишь в том и достойна измены, что вам слишком кучеряво тут елось, пилось, спалось, отдыхалось и болталось на бревнах. Какой разительный контраст между этапом и тем, что Колония представляла собой еще сегодня утром! Ключ преданного отношения к Колонии – в том, что жизнь здесь как била ключом, так и должна бить, невзирая на опасности и отсутствие гарантий. А что касается кур… Фо, я к тебе обращаюсь… Вот