Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

зазубренными по краям утесами, иссеченными временем и непогодой. В юридических документах это урочище называлось Чертово Городище, его происхождению и даже происхождению названия были посвящены специальные изыскания. Но это была особая сфера деятельности внешних инстанций, не имевшая отношения к органам, курирующим Колонию, поэтому никто из заключенных на стадии предварительного следствия ничего по этому поводу не подсмотрел и не подслушал. Но поскольку в Колонии и доступном Заколонье это было единственное, кроме озера, место, над которым лес не сомкнул свой полог, заключенные для простоты и ясности называли его просто «курган».

Сейчас юристы, все трое, стояли на вершине кургана, устроив короткое совещание. Наверное, уточняли маршрут, потому что стажер, выказывая усердие, вскарабкался на камень и, приложив козырьком руку к глазам, указывал на маковки монастыря. Собака, видимо, рыскала по ту сторону холма. Последний раз Гоша окинул взглядом точеную, серебристую от света фигурку женщины и мужчину с посохом в руке. А кто, кроме него, имел право на этот прощальный взгляд? Цаца… Не думать об исчезнувшей. Именно сейчас ему требовалась полная собранность, потому что пока напряжение в этой борьбе продолжало нарастать, не давая ни единой передышки. И слепая уже дышала ему в затылок, и Сума, продравшийся сквозь кусты и на диво опередивший Тимку, тоже увидел цель и поднял руку с вытянутым вперед по-звериному выпуклым, зазубренным ногтем указательного пальца. Но прежде, чем он успел вымолвить слово в искаженное ожиданием лицо слепой, Гоша перехватил его запястье так, что палец указывал в небо, и, чувствуя, что решается на непоправимое, с невыразимым презрением к себе и к тем, кто вынудил его прибегнуть к запрещенному приему, наклонился и тихо, но внятно процедил кузнецу в самое лицо:

– Именем судьи!

Выговорив это, Гоша с отвращением отшатнулся от старика и прислонился спиной к березе, скрестив руки на груди. Его бросало из жара в холод. Он чувствовал себя опустошенным и бесконечно далеким от юристов (догадались ли они уйти с видного места?) – думают, что наблюдают, а сами мишень. Подоспевший Тимка схватил Фо сзади за локти и с удвоенным от запоздалости рвением принялся их выкручивать. А когда она попыталась крикнуть, он зажал ей рот, к тому же с треском раздираемой судейской мантии прокатился гром, заглушая крик Фомки. И она, вдруг опустившись на колени, горько, безутешно, навзрыд заплакала.

– Чего же ты молчал, что там твоя судья? – прохрипел Сума.

– А чего это меняет, что она его судья? – всхлипывая, перебила Фо, тщетно нащупывая плечо поводыря, но он уклонялся от нее, скребя пальцами по земле. Нашарив Гошу, но коснувшись его острой безбородой скулы, Фомка отдернула руку, как от огня.

– Это не повод для промедления на ровном месте, – проговорила слепая, переждав гром и отдирая от себя Тимкины ручищи. – Всё же складывается. Пока я буду именем адвоката говорить со своим адвокатом, Гоша именем судьи пускай подаст прошение своей судье, сестре хозяйки-губошлепки, так я понимаю? Не раскрывал карты, как-то прознал про судью и словом не обмолвился – вот это выдержка! Не сомневаюсь: он давно составил прошение и так затвердил, что от зубов отскакивать будет, а тем временем кузнец с пожарником именем своих юристов через стажера передадут свои обращения нужным им во внешних инстанциях сотрудникам. Словом, все волки будут сыты, а овцы целы.

Сума приплясывал от нетерпения, не отрывая взгляда от вершины холма. Наконец он не выдержал и обратился прямо к горбуну:

– Мы их упустим; сколько они ведьминых кругов нарезали вокруг Колонии, а никто, кроме Фомки, не допетрил, что надо делать! Они уходят! Уйдут ведь!.. Из Чертова Городища, есть такой слух, имеется проход для службистов, там часовые стоят. Нам ходу нет, а юристам, ежели выйдут к часовым, – да: и вот они во внешних инстанциях. Впрочем, говорят, что там тоже колония, а наша внутри нее, а снаружи внешней для нас колонии – еще одна, и так до бесконечности. Чего ты ждешь?

– Жду, когда все соберутся, – демонстративно продолжая стоять к кургану спиной, отвечал горбун. – На твою теорию о расширяющейся вселенной заключенных одна в другой кольцах колоний мне плюнуть и растереть: и не такое слышал… Я вынужден сделать заявление. Но не намерен ни кричать его, ни повторять для глухих тетерь.

Между тем, в самом деле, лес позади наполнился непрерывным движением, шумом и гулом голосов и шагов – Гоша с ужасом осознавал, что это был массовый побег из погибающей и оставленной им на произвол судьбы Колонии. Что он наделал! Но когда Сума с Тимкой – надо же, как быстро эти двое переступили через раздор, один вид юристов сглаживает конфликты – призывно замахали руками, заключенные ринулись к ним отовсюду, взяв в плотное кольцо. Несколько человек из отставших даже вскарабкались на нижние сучья деревьев, чтобы лучше видеть и слышать творящееся внутри круга. Горбун отшатнулся от дерева и заложил руки за спину. Говорил он негромко, прохаживаясь взад и вперед, и все, вытянув шеи, пожирали его глазами.

– Согласно уставу Колонии, первоочередное право обращения к юристам имеет осужденный, в чьем процессе данные сотрудники органов принимали непосредственное участие. Инспектирующая Колонию тройка юристов имеет в своем составе судью, председательствовавшую на моем процессе, а также моего законного адвоката. О роли стажера догадаться нетрудно. Она не существенна. Это всё, что я имел заявить.

– Да уж, хорошо, что кратенько, время дорого! – живо подхватил Сума.

– Я тоже заявляю о праве первоочередного обращения к своему адвокату, – поспешно сказала Фомка, размазывая кулаками по щекам слёзы и нащупывая поводыря, но тот мигом отполз в сторону.

И тогда землекоп – в кромешной тьме люди сливались в сплошную массу – внушительно сказал:

– Я не хочу подвергать сомнению правдивость этого заявления Фо, потому что в Колонии такими вещами, как «именем юриста», еще не шутят. Да, юрюмор у нас пока не принят, хотя если беспорядки и дальше будут нарастать в таком темпе, я ни за что не поручусь… Так вот, в архивах моего суда действительно имеются какие-то смутные, обрывочные упоминания об участии моего… – Гоша сделал на этом слове паузу, – адвоката в этом деле. Но сведения эти не из служебного, а из личного архива. И никакого официального разрешения из внешних инстанций на защиту слепой он не получал и встрял в эти прения исключительно по своей частной инициативе, тогда как на представление моих интересов у него имелась официальная бумага. И хотя некоторые тут из лести пытаются представить его городским адвокатом, на самом деле он пригородный, из поселка городского типа. Хочу сказать,