Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Гоша вспомнил при виде начальства о том, что взволновало его до пожарного дождя.

– Дырявая память! Совсем забыл сообщить новость: Фомки не было на вечерней поверке, на закате. Судя по всему, она ушла в побег, воспользовавшись проходом юристов через Колонию и трехкратным их перевесом над представителями администрации. Я был один на территории и не мог разорваться на части. Небось сгинет наконец в одной из волчьих ям, коль не утонула…

Горбун услышал, как Зина, вскочив с места, шарила в темноте по полкам, роняя какие-то, судя по шелесту, звону и стуку, картонки и пузырьки.

– Ты меня без ножа режешь, – бормотала она. – Разве в этой темноте найдешь что-нибудь, хотя бы димедрол, я уж не говорю про корвалол или нитроглицерин? Так… – Ничего не обнаружив, она вновь упала на стул и уронила руки. Горбун даже в темноте видел ее страшные широко раскрытые глаза. – Ты должен был следить за ней в оба, в ущерб хоть десяти тысячам старых жульманов, которые не интересуют во внешних инстанциях ни одну живую душу, в ущерб всей Колонии, гори она синим пламенем! Уходи немедленно. Я не хочу тебя видеть!

– Вряд ли Фо догонит своего адвоката, – проворчал Гоша, споткнувшись на пороге.

Начальница Колонии высунулась в окно и выкрикнула вслед ему:

– Беги за ней и без слепой не возвращайся, понятно? И на порог не пущу! Совсем распустились, прохвосты…

– Померзнет ночку, на дереве посидит, как в тот раз, наслушается волчьего воя, а завтра мы ее снимем, если не свалится, – бормотал горбун себе под нос. – А как она свалится? Разве заключенный может пострадать без ведома начальства, а начальство такой команды не давало. – Вслух иронизировать землекоп поостерегся. Ему резанул слух и ранил этот пренебрежительный возглас «гори она синим пламенем!» больше, чем «на порог не пущу!» – в один день чуть не слово в слово вырвалось у рядового заключенного Тимки и у самой высокопоставленной чиновницы. Про Тимку и толковать не стоило – из него слова вылетали с чистой случайностью, как шары из лотерейного барабана.

– А Шуйский где? – поинтересовался он у ходока и пролазы, который вновь пересек его путь.

– Волчьи ямы побежал проверять. Я же говорил: когда я сегодня вечером воротился, здесь не было ни одного охотника. Пришлось ему самому. Авось…

Ничего не оставалось, как взять с собой Тимку: приходилось спешить. Судя по всему, Фо еще до дождевой неразберихи ушла в побег. На этот раз она переманила на свою сторону кузнеца, сделав его своим сообщником, а не только поводырем. Горбуну Сума казался человеком здравомыслящим, в отличие от сумасбродки Фо: сейчас, когда Колония лишилась огня, побег попахивал изменой. Сума направлял ее по следу юристов, и Гоша нутром чуял, вел гораздо более точным курсом, чем двигались они с Тимкой, ловя губами последние капли, слетавшие с окропленных дождем деревьев.

Горбуна поражало упорство маниакального стремления слепой к недостижимой цели. С каждой новой попыткой вступить в отношения с юристами только шире разверзалась пропасть, отделяющая от них Фомку, но тем изощреннее она вновь принималась за старое, не щадя ни себя, ни других. Когда пропала среди ночи, колонисты думали, что Фо утонула, выйдя в открытую Цацей калитку околицы, но сомнамбула во сне вышла к границам Колонии, а очнувшись, напоролась на волков и до утра просидела на дереве – там ее в конечном итоге и нашли. Цаца же исчезла бесследно. Гоша решил, что она отпочковалась, ушла создавать вторую колонию – Колонию-бис (браво, браво!); хотела и слепую увести за собой, да что-то у ней не выгорело (тьфу, одно лезет на ум!). Заключенным он говорил, что Цаца ушла в побег, но внешние инстанции пресекли это: всё кончилось водворением девчонки в Колонию более строгого режима. Может, так оно и было. Теперь Фо вновь принялась преследовать службистов, которые раз за разом пытались пройти Колонию насквозь, – вероятно, чтобы вытребовать у внешних инстанций новых назначений, Гоша понимал: они не сработались со здешней администрацией, которая совершенно их игнорировала, – видимо, Зина за время правления успела привыкнуть к самовластию.

По дороге горбун объяснял подручному, как стоит рассматривать казус слепой:

– С самой первой минуты появления новых юристов всё шло для нее наперекосяк. Тогда как весь контингент по мере приближения службистов постепенно сживался с этим фактом, и для всех их лица проявлялись плавно, постепенно приобретая свойственную юристам неопровержимую четкость черт, слепая находилась в полном неведении и нарастающем напряжении смутного ожидания, поскольку она чувствовала творящуюся вокруг общую тихую панику. Как говорится, хорошо быть слепой в бане: дым глаза не ест, но не в лесу – сучки, как правда, глаза колют. И когда в какой-то момент она по голосу вдруг заподозрила адвоката, разве это не стало чем-то вроде вспышки во тьме, Фо тогда сдержалась и никому ничего не сказала: но ворот выпустила из рук, потрясенная открытием. Я даже подозреваю, что не Цаца была инициатором их сдвоенного побега, а слепая; или же Фомка, будучи лихоимкой, успешно делала вид, что соглашается стать наивным проводником, не выдавая новые, открывшиеся ей обстоятельства, о чём бедная Цаца, пригревшая на груди змею, не подозревала. А когда слепая совершенно уверилась, что в группе прибывших юристов находится ее адвокат, то как бы пелена спала с ее глаз. И если он заявился в Колонию взять реванш за то давнее поражение или в какой-то иной связи с Фо, то дело ему есть только до подзащитной, ведь если следователь общий, то адвокат личный, и подход у него индивидуальный, и отношения задушевней, и воспоминания касаются только двоих. Так?

Но Тимка не согласился:

– И ты ей поверил на слово! Даже если это правда, что из нее следует? А я по делу видел, что она решила вцепиться ему в горло. И выцарапать глаза.

– Или задушить в объятиях, – парировал Гоша.

– Так что же ей от него нужно, кроме бессмысленных и опасных попыток напомнить о себе, потому что все юристы, это общеизвестно, пропускают через себя такой поток дел, что в лучшем случае помнят лишь некоторые обстоятельства, но никак не лица тех, кто по этим делам проходит? И даже случись чудо и признай адвокат свое участие – а они не любят вспоминать проигранных процессов, особенно таких бесславных, – даже проникнись он к слепой обоюдной симпатией, он ничего не сможет сделать, раз он всё-таки земной адвокат, а не облачный