Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

обстоятельствами. В его жизни, как, впрочем, и в моей, впервые за много лет наступил момент, когда он не понимал в происходящем ровным счетом ничего. И удивляться надо было не тому, что он обескуражен и зол, а тому, что он еще продолжал искать выход из положения, не теряя самообладания и не позволяя эмоциям забрать над собой власть.

Впрочем, оба мы были близки к нервному срыву и пришли на другой берег с самыми решительными намерениями не только вернуть сына, но и получить на прямые вопросы ясные ответы, однако как мы могли их потребовать, если первый, об кого мы чуть не запнулись в потемках, был сидящий в траве безногий? Невольное сочувствие к его беспомощности мешало нам жестко вести разговор, и он сразу принялся играть на наших добрых чувствах, отделываясь какими-то косвенными замечаниями, вроде того, что прячущихся в воде ищут днем и не с огнем, с баграми, а не с факелами. При этом он дрожал от холода, и на его губах играла вымученная улыбка. Словом, я по вою собаки быстрее, чем по его словам, догадалась, что кто-то утонул. Вы сама, наверное, мать и понимаете, о ком я подумала, глядя на идущих вдоль берега колонистов с низко опущенными к земле факелами. Чьи следы они могли искать, если сына среди них не было?

Муж перехватил запястье горбуна, поскольку он за время нашего пребывания тут зарекомендовал себя самым словоохотливым колонистом, поднял факел, чтобы осветить его лицо, и спросил, где сын. Но ответ, что юнец уже допрошен и отпущен, не столько успокоил нас, сколько смутил, следующие вопросы: по какому поводу допрошен? куда отпущен? – нам не дали задать собаки. Та из них, которая участвовала в поиске, пробегая мимо сидящей на берегу, видимо, не выдержала ее надрывного воя и молча бросилась на нее. Их глухая звериная грызня была такой жестокой, и клыки так быстро передвигались к горлу друг друга, что мы с мужем оторопели, а горбун, ловко высвободив запястье, бросился к ним с факелом и стал бить их по загривкам горящей головней, разбрасывая вокруг искры и клочья паленой шерсти. И, видя, что эти псы совсем обволчились в Колонии, я поняла, что и в нашей горе-овчарке начинают заявлять о себе какие-то дремучие инстинкты, только в соответствии с ее трусоватой натурой просыпается что-то не волчье, а скорее лисье: она, видимо, еще с того берега учуяла исходящую от этих псов угрозу и дальновидно решила вовсе к ним не приближаться. Не исключено, что и внутри нас происходят перемены, которых мы пока не замечаем, как произошли они тут с этим горбуном, потому что мальчуган в его возрасте не может разнимать собак с бесстрашием, доходящим до стариковского хладнокровия. В этой экстраординарной ситуации все колонисты, не только маленький горбун, говорили, двигались и даже разнимали собак с такой суровой простотой, что нам неудобно стало отвлекать их от поисков своим родительским эгоизмом. Наш-то хоть «допрошен и отпущен», а из них кто-то пока еще и не обнаружен. И если мы не хотим участвовать в поиске, нам честнее молча удалиться. Впрочем, как мы могли оказывать помощь, если не понимали толком, кто в ней нуждается? Понятно кто, если речь идет о спасении утопающего. А если о погоне за беглецом? Безногий, к примеру, предрекал поискам неудачу. Но какое чувство за этим стояло: сожаление или злорадство? Из слов сына, которого мы, вернувшись в лагерь, застали спящим в палатке, следовало, что слепая Фомка всего лишь ушла от слежки, а Сума, то есть ее безногий поводырь, сам уже сделал вывод, будто она утонула. Наш сын так здесь освоился, что стал запоминать местные прозвища, – это меня покоробило, но гораздо сильнее поразил его вид: он был измучен, истерзан какими-то гонками по ночному лесу, о которых он рассказывал нам заплетающимся языком, засыпая от усталости. Я опасалась, что муж его ударит, и, чтобы предупредить это, торопливо пояснила, что для не знающего местных порядков отворение калитки не такой уж тяжкий проступок, и даже знающая его девчонка вряд ли могла предположить, что растворившаяся в лесу сомнамбула вернется к озеру и утонет, если только она утонула, а не проснулась от обжигающего прикосновения холодной воды. Муж насмешливо заметил, что я сама довольно глубоко окунулась в местные проблемы, раз берусь рассуждать о таких вещах. И прибавил, что им можно доверять, раз даже их косвенные обещания – «допрошен и отпущен» – исполнялись: ведь по возвращении в лагерь мы нашли сына в палатке. Тем более – значит, исполнят они прямое обещание показать нам монастырь. Из этих слов я поняла, что он тоже вполне пропитался местным духом.

Пока мы полушутя уличали в этом друг друга, ребенок наш уснул. А мы с мужем до самого рассвета потихоньку сходили с ума, гадая, что за жизнь несется здесь мимо нас и мимо всей привычной нам жизни таким неудержимым потоком, и что это за люди, рядом с которыми два прожитых дня кажутся двумя годами, и что это за место: реабилитационный центр инвалидов, загородная дача психиатрической лечебницы или поселение сектантов, которым весь остальной мир кажется скопищем судей и юристов, поскольку не одобряет их образ жизни и образ мыслей… Как ни странно, это была одна из самых задушевных бесед за всё 17-летие нашей супружеской жизни. Мы как будто хотели всласть наговориться о том, куда наша нога больше не ступит и к чему даже в разговорах мы потом никогда не вернемся, погрузившись в текучку повседневных дел и отрывочных реплик.

Начинался понедельник, мужу в седьмом часу утра надлежало быть в гараже – а мы ни минуты не сомневались в том, что он там будет. Камерный скитский колокол за лесом, негромко сзывающий бодрствующих на раннюю литургию, лишний раз убеждал нас в этом. С рассветом мы собрали палатку и пришли в Колонию: там, впрочем, и не думали уклоняться от выполнения данного накануне обещания. Шуйский (вот видите: я уже тоже запоминаю имена ваших колонистов!) как будто нарочно ждал нас у валуна и, чтобы не терять время, поддерживал этот огонек, который колонисты жгут тут круглосуточно; сначала мы думали, что из экономии спичек, раз уж у вас тут заведен патриархальный уклад, а потом решили, что всё-таки из фанатичной приверженности к теплу и работе во всех мыслимых и бессмысленных формах и проявлениях. Мы не стали спрашивать о результате ночных поисков, потому что после молчаливого отстранения от участия в них ночью любое сочувствие к ним