Дикие сыщики - Роберто Боланьо

центральной аллее, засаженной кипарисами и старыми клёнами. Только когда мы свернули на боковые аллеи, растительность сделалась более типичной для данной местности — разные виды кактусов, чойа, сауэсо, ногаль, словно напоминание мёртвым, что они всё-таки в Соноре.

Вот могила тореадора Пепе Авельянеды, — сказал он нам, показывая на склеп в самом заброшенном уголке кладбища. Белано и Лима приблизились и попытались прочитать надпись, но она находилась в четвёртом ярусе склепа, а на кладбище уже стемнело. Цветов не было ни на одной из могил, за исключением четырёх пластиковых гвоздик, прикреплённых к одному памятнику, и надписи везде были покрыты слоем пыли. Тогда Белано сложил руки стульчиком, и Лима взобрался, прижавшись лицом к стеклу, за которым стояла фотография Авельянеды. Потом он вытер рукой табличку и прочитал надпись вслух: «Хосе Авельянеда Тинахеро, матадор, Ногалес, 1903 — Агуа-Приэта, 1930». И всё? — удивился Белано. И всё, — прозвучал сверху голос Лимы чуть более хрипло, чем звучал обычно. Потом он спрыгнул на землю и подставил руки Белано, чтобы теперь вскарабкался тот. Лупе, дай мне, пожалуйста, зажигалку, — попросил он. Лупе приблизилась к жалкой гимнастической пирамиде, образованной моими друзьями, и молча протянула им коробок спичек. А где моя зажигалка? — хотел знать Белано. У меня нет, — кротко ответила Лупе (к этой её новой кротости я ещё не привык). Белано чиркнул спичкой и поднёс её к стеклу. Когда она погасла, он чиркнул снова, потом ещё раз. Лупе стояла, прислонившись к стене склепа и скрестив свои длинные ноги. Она задумчиво смотрела в землю. Лима тоже смотрел в землю, но его лицо выражало только напряжённое усилие не уронить Белано. Изведя штук семь спичек и пару раз сильно обжёгши пальцы, Белано сдался и слез. Мы молча вернулись к воротам. На входе Белано дал денег сторожу, и мы ушли с кладбища Агуа-Приэты.

18 января

В Санта-Терезе, в кафе с большим зеркалом, я первый раз оценил, как мы изменились. Белано давным-давно перестал бриться. У Лимы борода особенно и не растёт, но зато он перестал причёсываться примерно с того же дня, как Белано перестал бриться. Я являю собой кожу да кости (из расчёта траха в среднем три раза за ночь). Только Лупе цветёт, а точнее, выглядит несколько лучше, чем когда мы выезжали из Мехико.

19 января

Сесария Тинахеро приходилась тореадору кузиной? Дальней родственницей? Чья фамилия написана на табличке — его собственная? Она дала ему свою фамилию, чтобы все знали, что он — её? Или решила так пошутить? Так отметиться? «Здесь лежит часть Тинахеро»? Теперь уже это неважно. Мы снова звонили в Мехико. Квим говорит, всё спокойно, ж (качала с ним говорил Белано, потом Лима, когда захотел поговорить я, связь прервалась, хоть монеты не кончились. Неужели, когда очередь дошла до меня, он не захотел говорить и повесил трубку? Потом Белано звонил отцу, а Лима — матери, ещё потом Белано набрал Лауру Хауреги. Первые два разговора были относительно длинные и обстоятельные, последний тянулся очень недолго. Только Лупе и я никому не звонили, как будто звонить нам было некому и незачем.

20 января

Сегодня утром, завтракая в кафе в Ногалесе, видели Альберто за рулём знакомой «камаро». На нём была рубашка ярко-жёлтого цвета, под автомобиль, а рядом сидел чувачок в кожаной куртке и с полицейским значком. Лупе узнала его сразу же, она вдруг побледнела и показала глазами: Альберто. Она очень старалась не выдать себя, но я почувствовал, как ей страшно. Лима проследил направление её взгляда и подтвердил, точно, Альберто с одним из своих дружбанов. Белано, который успел заметить только автомобиль, проехавший мимо окна, заявил, что у нас у всех глюки. Лично я видел Альберто ясно, как день. Сматываемся отсюда немедленно, — сказал я. Белано обвёл нас глазами и сказал: ни в коем случае. Сначала мы пойдём в библиотеку, а потом, как планировали, вернёмся в Эрмосильо продолжать наше расследование. Лима был с ним согласен. Я тащусь, чувак, какой ты упёртый, — откомментировал он. Так что мы доели (доели они, эти двое — мы с Лупе были уже не в состоянии проглотить ни куска), вышли из кафе, сели в «импалу» и подвезли Белано к дверям библиотеки. Да не дёргайтесь вы, чёрт возьми, — были его напутственные слова. — Хватит вам мнить Альберто в каждом встречном. Лима посидел перед закрывшейся дверью, как бы продолжая обдумывать, какой ответ дать Белано, потом завёл машину. Ты же видел своими глазами, Улисес, — заметила Лупе, — что это Альберто. Скорее всего, — ответил Улисес. И что же мы будем делать, если он с нами столкнётся нос к носу? Лима смолчал. Мы поставили машину на пустынной улице в жилом квартале, где не было ни баров, ни магазинов, кроме одной маленькой фруктовой лавки, и, чтобы убить время и ничего больше, Лупе начала рассказывать истории из детства, когда она была совсем маленькая. Ни в какой момент разговора Улисес не открывал рта, а потом вообще принялся читать книжку, не вылезая из-за руля, и всё-таки было заметно, что он нас слушает — он иногда отрывался от чтения и улыбался. После двенадцати поехали за Белано. Лима остановился на маленькой площади, не доезжая до библиотеки, и послал меня за ним. Сам он остался в машине вместе с Лупе на случай, если появится Альберто и придётся спасаться бегством. Я поспешно, не глядя по сторонам, перебежал четыре улицы, отделявшие меня от библиотеки. Белано с подшивками местных газет за прошедшие годы сидел за большим, потемневшим от времени деревянным столом. Когда я вошёл, он поднял голову — он был один на весь читальный зал, — и жестом пригласил меня сесть рядом.

21 января

Из всех некрологов тех местных газет у меня сохранился единственный образ: Сесария грустно бредёт по пустыне и ведёт за руку своего низкорослого тореадора, который всё время должен бороться за то, чтоб не стать ещё меньше, бороться за то, чтоб чуть-чуть подрасти, и в итоге действительно капельку подрастает — скажем, до метра шестидесяти, — а потом исчезает.

22 января

Эль-Кубо. Добраться сюда из Ногалеса можно, выехав на магистраль до Санта-Аны, оттуда держаться на запад, от Санта-Аны до Пуэбло-Нуэво, от Пуэбло-Нуэво в Алтар, от Алтара в Каборку, из Каборки в Сан-Исидро, а уж от Сан-Исидро — по шоссе на Сонойту, на границе с Аризоной, только съехать нужно раньше, на грунтовую дорогу, и проехать по ней километров двадцать-тридцать. В старой ногальской газете проскользнула фраза «и его верная и беззаветная спутница, школьная учительница