Дикие сыщики - Роберто Боланьо

— А эта? — сказал я, показав листок сначала Лиме, а потом остальным.

— Мексиканец поднимается по лестнице, — сказала Лупе.

— А эта?

— Мать твою за ногу, эта трудная, — сказала Лупе.

С минуту мои друзья, перестав смеяться, внимательно изучали рисунок, а я, в свою очередь, смотрел в окно, изучая, что мы проезжаем. Я высмотрел что-то, оно издали было похоже на дерево. По приближении оказалось, что это не дерево, а гигантский куст или кактус — гигантский и мёртвый.

— Мы сдаёмся, — сказала Лупе.

— Мексиканец яичницу жарит. Глазунью. А это?

— Это два мексиканца на таком велосипеде — знаете, на двоих? — сказала Лупе.

— Или два мексиканца идут по канату, — сказал Лима.

— Ну тогда я вам сделаю трудную, — сказал я.

— Это как раз лёгкая, — сказала Лупе, — стервятник в сомбреро.

— А это?

— Это восемь мексиканцев разговаривают, — сказал Лима.

— Восемь мексиканцев спят, — сказала Лупе.

— Или смотрят невидимый петушиный бой, — сказал я. — А это?

— Четыре мексиканца над гробом, — сказал Белано.

10 января

Поездка в Эль Кватро оказалась нелёгким мероприятием. Почти целый день мы провели на шоссе — сначала искали Эль Кватро, который, как нам сказали, должен быть в ста пятидесяти километрах к северу от Эрмосильо, по шоссе никуда не съезжая, а потом, в Бенджамин Хилл, съехать влево и двигать уже на восток по грунтовой дороге. Там мы и потерялись, опять вынырнув на шоссе, но уже в десяти километрах к югу от Бенджамин Хилла, что привело нас к мысли, что никакого Эль Кватро не существует в природе. Тогда мы принялись по новой объезжать Бенджамин Хилл (на самом деле, чтобы попасть в Эль Кватро, лучше всего съехать на первой же развилке, в десяти километрах от Бенджамин Хилла, вот как надо было делать) и выруливать среди довольно лунных пейзажей — правда, с некоторыми небольшими зелёными участками, только на них не было ни души, и в конце концов мы въехали в посёлок Феликс-Гомес, где перед нашей машиной встал, руки в боки, какой-то мужик и нас отругал, а потом другие сказали, чтобы попасть в Эль Кватро, нужно ехать вон туда, а потом повернуть, и так мы оказались в посёлке под названием Эль Оасис — напоминал он никоим образом не оазис, а всей чередой домишек как раз беспросветную пустыню, — и нам не осталось ничего другого, кроме как снова вернуться на основное шоссе. Тут Лима сказал, что пустыни Соноры достали, а Лупе сказала, что если б за руль пустили её, мы давно бы доехали. На что Лима резко затормозил на обочине, выбрался из машины и сказал, хорошо, пусть ведёт. Не знаю, что там дальше произошло, но кончилось тем, что мы все вылезли из «импалы» и стали ходить, разминаться, вдали уже было видно пересечение с основным шоссе и отдельные машины, проскакивающие в северном направлении на Тихуану и Соединённые Штаты, равно как и в южном, на Эрмосильо, Гвадалахару и Мехико, так что мы начали загорать (приставляя руки и хвастаясь, у кого лучше загар) и болтать про Мехико, мы закурили, Лупе сказала, что ей не жалко расстаться ни с кем, кто там остался. Когда она это сказала, я подумал, странно, но я чувствую то же самое, хотя не рискнул заявить это вслух. Потом все снова залезли в машину, кроме меня. Я ещё медлил, бросая в разные стороны сухие комочки земли и стараясь забросить подальше, и хотя я слышал, что меня зовут, не поворачивал головы, будто не собираюсь продолжать путешествие вместе со всеми, пока Белано не сказал: Гарсиа Мадеро, едешь ты или нет? Тогда только я повернулся и пошёл к «импале»: оказалось, сам того не заметив, я отдалился на приличное расстояние. Шагая назад, я разглядывал машину Квима, какая она стала грязная, и что бы сказал Квим, если б увидел свою «импалу» моими глазами, или Мария — моими глазами, ухайдакали мы её здорово, под слоем пыли сонорских пустынь было почти уже не разобрать, какого она, собственно, цвета.

Потом мы вернулись в «оазис», потом в Феликс-Гомес, потом в Эль Кватро, в Тринчерас — он там райцентр, поели, спросили у подавальщика и других сидевших в кафе, не знают ли они, где находится ранчо бывшего тореадора Ортиса Пачеко. Они в первый раз слышали это имя, поэтому мы принялись бродить по посёлку, Лупе и я — не открывая рта, а Лима с Белано — болтая не переставая. И вовсе не про Ортиса Пачеко, не про Авельянеду, не про Сесарию Тинахеро, а перебирали всякие глупости из жизни в Мехико, снова журналы и книги, которые им удалось прочитать накануне нашего незапланированного отъезда, про фильмы — про всякие вещи, которые мне показались дикими и неуместными, и Лупе, думаю, считала так же. Мы оба молчали. После многочисленных расспросов на рынке мы, наконец, нашли человека с тремя ящиками цыплят, который знал, как попасть на ранчо Ортиса Пачеко. Тогда мы вернулись к «импале» и снова тронулись в путь.

На середине между Эль Кватро и Тринчерасом мы должны были взять левее, на грунтовую дорогу, как нам сказали, «перепелиную», но стоило съехать с асфальта, и нам показалось, что каждая рытвина, каждая колея вьётся в полях перепёлкой, то так, то эдак, в результате ничего не давая и не выводя вообще ни к какой, даже грунтовой, дороге, только раздалбывать автомобиль, да и самих себя впридачу, Однако внезапно одна такая колея упёрлась в конструкцию, напоминавшую обиталище миссионеров XVII века посреди облака пыли, откуда вышел старик и сказал, что и впрямь это ранчо тореадора Ортиса Пачеко с названием «Буэна Вида», и что, собственно, он (хотя в этом старик признался, только хорошенько нас рассмотрев) и есть сам Ортис Пачеко.

В тот вечер, в ту ночь нам предстояло вкусить гостеприимство бывшего матадора, семидесятидевятилетнего обладателя внушительной памяти, которую, по его словам, сельская жизнь (а по нашему мнению, жизнь в пустыне) существенно укрепила. Он прекрасно помнил Пепе Авельянеду (коротышка Пепин Авельянеда, унылей я в жизни своей никого не встречал), вплоть до того дня, когда его растерзал бык на площади в Агуа-Приэте. Он тогда сидел в бдении над покойником, церемония прощания с телом проходила в салоне гостиницы, где тогда перебывала вся Агуа-Приэта, потом