Вильгельм Телль на новый лад. Бросок! Неудобные деньги. Дева в беде - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

Услышав про пальцы, Арнольд Мельхталь испустил стон.

– Короче, – продолжал Вальтер, – в ходе нашей краткой, но интересной беседы он нас убедил. Ничего не выйдет, придется платить налоги, как раньше.

Воцарилась мертвая тишина. Несколько минут все обменивались разочарованными взглядами.

Молчание нарушил Арнольд Сева. Его не выбрали представителем, поэтому он затаил обиду и воображал, что все обошлось бы, будь он на их месте.

– В сущности, – съязвил он, – вы трое не справились с поручением. Не называя имен, рискну предположить, что кое-кто в нашем городе зарекомендовал бы себя лучше. В таких тонких материях нужен, если можно так выразиться, такт. Такт – вот что нужно. Конечно, если хочется выскочить у наместника под носом…

– Мы не выскакивали, – сказал Вальтер Фюрст.

– …с криком «отмените все налоги»…

– Мы не кричали, – сказал Вальтер Фюрст.

– Я не могу говорить, когда меня постоянно перебивают,– упрекнул Арнольд Сева.– Так вот, я продолжаю: необходимо прибегнуть к такту. Такт – вот что нужно. Избрали бы представителем швейцарского народа меня – заметьте, я не говорю «должны были», просто если бы избрали – я принял бы такую линию поведения. Твердым шагом, но без развязности войдя в приемную тирана, я бы сгладил неловкость, отпустив невинное замечание о погоде. Как только беседа завязалась, остальное, считайте, сделано. Я бы выразил надежду, что его превосходительство хорошо пообедал. Когда разговор заходит о еде, нет ничего проще, как заметить, насколько излишни налоги на пищевые продукты, и все было бы благополучно слажено, подожди вы немного. Я не намекаю, кого следовало выбрать, просто поясняю, как бы я действовал, будучи представителем швейцарского народа.

Арнольд Сева с оскорбленным видом подкрутил усы. Друзья немедленно предложили дать ему шанс, ободренные сограждане отвечали согласным гулом. В итоге колокольчик у входа во дворец снова зазвонил, Арнольд Сева вошел, и дверь за ним захлопнулась.

Через пять минут он вышел, посасывая левый указательный палец.

– Нет, – произнес он, – не вышло. Тиран меня убедил.

– Я знал, что так и будет, – сказал Арнольд Мельхталь.

– Могли бы предупредить, – отрезал Арнольд Сева, приплясывая от боли.

– Горячее оно?

– Кипящее.

– А!

– Значит, он не отстанет со своими налогами? – раздались в толпе огорченные голоса.

– Нет.

– Тогда нечего делать, – провозгласил Вальтер Фюрст, вдохнув поглубже, – придется бунтовать!

– Бунтовать? – закричали все.

– Бунтовать, – твердо ответствовал Вальтер.

– Вперед! – восклицали все.

– Долой тирана! – кричал Вальтер Фюрст.

– Долой налоги! – ревели в толпе.

Воцарилось невиданное воодушевление. Последнее слово осталось за Вернером Штауффахером.

– Нам нужен предводитель.

– Я не собираюсь навязываться, – начал Арнольд Сева, – но должен сказать, когда речь идет о руководстве…

– У меня есть кое-кто на примете, – сказал Вернер Штауффахер. – Вильгельм Телль.

– Ура Вильгельму Теллю! – грянула толпа и, по знаку Вернера Штауффахера, запела старинный швейцарский хорал:

«Каравай, каравай,

Кого любишь, выбирай!»

Напевшись до хрипоты, они отправились по домам немного поспать перед дневными трудами.

Глава III

В живописном шале, высоко в горах, покрытых снегом и эдельвейсами (это цветы, растут они в Альпах, рвать не разрешается), жил Вильгельм Телль с женой Гедвигой и двумя сыновьями, Вальтером и Вильгельмом. Он был такой замечательный человек, что я ему отведу целую главу. Любое дело горело у него в руках. Во всей Швейцарии никто лучше него не стрелял из лука. Он дрался, как лев, ходил по горам, как серна, прыгал, как белка, и носил осанистую бороду. Пробраться через вечные льды или проскакать по утесам вслед за дичью?– Телль не подведет. Нагрубить наместнику?– Телль тут как тут. Однажды охотился он в Шехенском ущелье, там редко след увидишь человека; он шел пустынной горного тропой, где встречным разминуться нелегко. Над головой его скала нависла, под ним ревел сердито бурный Шехен. Внезапно они встретились с наместником лицом к лицу. Как только Геслер увидел Телля при луке, он смутился и побледнел, колени задрожали, словом, он присел на камушек, ощущая дурноту.

– Ба! – сказал Телль. – Кого мы видим! Я вас знаю. Хороши вы, нечего сказать, со своими налогами на хлеб да на овец. Когда-нибудь вы плохо кончите, старый негодяй! Фу!

Он бросил строгий взгляд и пошел прочь, пусть-де Геслер призадумается над его словами. С тех пор Геслер затаил злобу и все искал случая ему отплатить.

– Попомни мои слова,– сказала Гедвига, когда за ужином муж рассказал ей о встрече.– Позора он вовек не позабудет.

– Я встречи не ищу. И он не ищет.

– Вот и ладушки, – согласилась Гедвига.

А то еще был случай: конная стража наместника гналась за другом Телля, Баумгартеном, и тому ничего не оставалось, как пересечь озеро в ужасный шторм. Когда перевозчик справедливо заметил: «Мне ринуться туда, в кромешный ад? Нет, я еще рассудка не лишился», – и отказался отчалить даже за двойную цену, когда рейтары с ужасными воплями почти настигли свою жертву, Телль прыгнул в лодку и, со всей силы орудуя веслами, перевез друга по бурным волнам. Отчего наместник Геслер еще больше рассердился на него.

Особенно отличала Телля необыкновенно меткая стрельба. Никто во всей стране ему в подметки не годился. Он появлялся на каждом состязании лучников и всегда уносил первый приз. Даже соперники не отрицали его мастерства. «Зато, – говорили они, – Телль стреляет не для души», намекая, что он только и думает, как бы собрать побольше призов. Телль посмеивался: «Понятно, не для души, а для тела: мне надо кормить семью». Он никогда не возвращался с охоты без добычи. Иногда он приносил серну, и тогда семья ела в первый день жаркое, еще четыре дня – заливное, а на шестой день – биточки, с гренками по краю блюда. Иногда он добывал одну птицу, и тогда Гедвига жаловалась: «Попомни мои слова, ее на всех не хватит». Хотя всегда хватало, и уж никогда не случалось так, чтобы даже птицы не было.

Собственно, семья Телля жила счастливо и благополучно, несмотря на наместника Геслера и его налоги.

Телль был настоящий патриот. Он верил, что настанет день и Швейцария восстанет против тирании наместника, поэтому он муштровал сыновей, чтобы те всегда были готовы. Они маршировали, крича во все горло и колотя по консервным банкам с таким пылом, что Гедвига, которая не выносила шума и ждала от детей помощи по хозяйству, частенько ворчала. «Попомни мои слова,– говорила она,– растущий дух милитаризма в молодом незрелом поколении ни к чему хорошему не приведет». Она считала, коли мальчишки играют в солдатики, а не помогают матери протереть стулья и вымыть пол, их ждет