Белая линия ночи - Халид Аль Насрулла

Стоило Авантюристке прервать молчание, как о ней тут же заговорили все местные газеты и телеканалы. «Просвещенные силы общества», давно знакомые с запрещенным романом, относились к его запоздалой популярности с легкой усмешкой. В самом деле, трудно было воспринимать всерьез льющиеся со всех сторон хвалебные высказывания о книге, которую невозможно приобрести легальным способом. Достать экземпляр можно было либо заказав его на сервисах экспресс-доставки из-за рубежа, либо с помощью грузоперевозчиков, которые переправляли через границу более или менее крупные партии. Внутри страны романом торговали лишь в нескольких подпольных точках с услугой курьерской доставки. Спрос на книгу во много раз превышал предложение, отчего она стала одним из ходовых товаров черного рынка.

Местные газеты целиком приводили обращение с личной страницы Авантюристки, заботливо снабжая его громкими заголовками вроде «Год назад – запретили, сегодня – торжественно встречаем» или «Процессуальная ошибка: 365 дней на исправление».

Один из членов парламента, известный своими оппозиционными настроениями, направил министру культуры запрос, в котором попросил изложить причины запрета романа. Запрос был переадресован в Управление по делам печати, где на него без труда ответили, приложив необходимые документы. И хотя Начальник прекрасно понимал, что запрет романа имел под собой веские основания, запрос заставил его серьезно поволноваться. Чтобы поставить точку в этой истории, он решил прийти в качестве эксперта на популярное ток-шоу и сделать официальное заявление от лица Управления, пока вместо него этого не сделали другие.

На передаче Начальник говорил размеренным, низким голосом, подкрепляя свои слова ссылками на официальные документы, и в целом вел себя очень уверенно. Он дал высокую оценку писательским способностям Авантюристки, похвалил ее стиль и слог, не забыл и о ее прошлых романах, которые без проблем можно было купить в любом книжном магазине. Тем не менее он отметил, что никакая премия не может отменить действующий в стране закон о цензуре, лежащий в основе деятельности Управления. По его словам, описанное в романе расслоение общества на бесправных угнетенных и зажиточных угнетателей, между которыми неизбежно вспыхивают кровавые распри, – не что иное, как критика действующей политической системы. Ко всему прочему, писательница позволила себе употребить в романе ряд непечатных слов, неприемлемых для художественной литературы. «Грубая ткань предназначена для рабочей одежды, а не для вечернего платья. Так и грубые слова предназначены для уличных перебранок, а не для художественной литературы». Ведущий, судя по всему, рассчитывал застать Начальника врасплох неожиданным вопросом из зала, но ничего не вышло: его выступление было абсолютно исчерпывающим и давало ответ на все вопросы, как заданные, так и непрозвучавшие.

Это был настоящий успех, вместе с которым к Начальнику пришло долгожданное облегчение. Той ночью он впервые за последнее время уснул как младенец. На следующее утро он получил звонок от самого руководителя Управления, который был чрезвычайно доволен его выступлением, а чуть позже к нему в кабинет зашел начальник Отдела по досмотру жилых помещений, которому тоже не терпелось поздравить коллегу. Однако в дальнейшем события начали принимать такой оборот, к которому никто не был готов.

Члены «Свободы без границ» посчитали выступление Начальника весомым поводом для того, чтобы возобновить протесты, дать достойный отпор «мерзким нападкам Управления» и, наконец, разорвать «позорные оковы цензуры». Новая стратегия протестующих заключалась в следующем: они стали ходить в книжные магазины, издательства, профсоюзы и прочие общественные организации и вести разъяснительную работу, доказывая, что все, в чем цензура обвиняет роман Авантюристки, – злостная клевета. Но тут и сама Авантюристка решила выйти из-под покрова тишины и окончательно прервать затянувшееся молчание. Гнев, переполнявший писательницу, заставил ее присоединиться к демонстрантам и вместе с ними скандировать требования об отмене цензуры. Огромная толпа почитателей Авантюристки, число которых за последние дни выросло до колоссальных размеров, утверждала, что цензура вывернула наизнанку всю суть ее романа и что его истинный посыл не имеет ничего общего с их гнусными претензиями.

Улицы вспыхнули. Люди вели себя так, как будто бы это был единственный в истории роман, пострадавший от ложных обвинений цензуры. В отличие от первого витка событий, на этот раз журналисты всеми силами поддерживали демонстрантов: обложка романа заняла первые полосы всех газет, а репортажи о протестах начали регулярно появляться среди сводок самых актуальных событий. Проблема книжной цензуры в той или иной мере стала волновать большую часть граждан, постепенно приобретая всенародный масштаб. Осмелиться сказать хоть слово в поддержку цензуры могли теперь лишь настоящие самоубийцы.

Стоя у здания парламента вместе с толпой протестующих, Авантюристка кричала в микрофон:

– Мы собрались здесь для того, чтобы мозолить вам глаза. Чтобы мешать вашей работе. Чтобы ломать ваши заслоны. Чтобы задавать вам вопросы, которые давно было пора задать. Мы – поэты, прозаики, художники, фотографы, скульпторы – все мы пришли сюда не для того, чтобы рукоплескать вашим решениям, а для того, чтобы нарушить затянувшееся молчание. Наш долг – доказать вам, что ваша деятельность губительна. Наша цель – привить согражданам прочный иммунитет против вашей тирании и раскрыть им глаза на происходящее в стране. Мы – легкие, которыми наш народ вдыхает воздух. И мы требуем, – голос писательницы на мгновение дрогнул, – мы требуем, чтобы наш народ дышал воздухом свободы. Творец не может жить в оковах. Творение, подогнанное под стандарты и соответствующее установленным кем-то нормам, лишается самой своей сути. Свобода – вот что делает нас живыми. Если вы не станете слушать нас, с вами будет разговаривать международный суд.

Толпа взорвалась криками поддержки.

– Вам не удастся от нас избавиться, – продолжала писательница. – Нас невозможно заставить перестать писать тексты и музыку, перестать петь и рассуждать. Пусть наши имена окажутся в списках безбожников, будущих узников тюрем и кандидатов на расстрел – нам наплевать. Я обращаюсь к моему народу: сделал ли парламент нашей страны хоть что-нибудь во имя культуры, во имя свободы? Парламент должен руководствоваться не какими-то трудновыразимыми принципами, а мнением подавляющего большинства граждан. Мы не позволим превратить себя из подавляющего меньшинства в подавленное меньшинство! В этой стране книги запрещают по обвинению в дискриминации, покушении на власть, разжигании классовой ненависти, оскорблении общественных вкусов. И кто выносит все эти обвинения? Их выносят те, кому не указ ни судья, ни адвокат, ни отсутствие состава преступления!

С того дня протестующие стали устраивать ежедневные шествия от Управления по делам печати до здания парламента. К демонстрантам присоединились писатели, поэты, сценаристы, драматурги, актеры. Их было так много, что на этот раз протестующие действительно были бы вправе назвать себя «силами общества». Конечно, были среди них и лицемерные искатели славы,