Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

– Что вы говорите, уважаемая! Беспорядки были! – плаксиво отозвался из-под полотенца Шнягин. – У нас в подъезде бузотеры навалили целую кучу, и это при том, что подъезд стоит на охране и в нем сидит консьержка!

– Вероятно, это какой-то бомж отличился, случайно проникший к вам в подъезд. Молодежь на улицах была воспитанная, образованная, не способная на такие гадости… – Старуха по-прежнему сидела с улыбкой на лице. – Я рада, друг мой, что наконец услышала ваш голос, – сказала она Шнягину, который из-под полотенца не видел выражения ее лица.

Черкизов одобрительно взглянул на Шнягина, но полотенце с его головы снимать не стал.

– Ну вот, вы опять улыбаетесь… – сказал он старухе.

– Мне хорошо, – ответила та, – и я не злюсь, подобно вам.

Черкизов дернул головой:

– Разве может быть хорошо в этом поезде?!

– Вам виднее…

Понимая, что от старухи мало проку и ее не удастся вытянуть на откровенный разговор по поводу того, что происходит в стране, в результате чего можно было бы применить к ней жесткие меры, а именно – сломать ей пару пальцев щипцами, Черкизов разочарованно махнул рукой.

– Ладно, иди, старая, к себе, скучно с тобой…

Он стянул полотенце с лица Шнягина, и тот пару раз как бы опять подмигнул старухе.

– А вы греховодник, друг мой! – весело заявила старуха Шнягину.

И с той же неизменной улыбкой покинула купе.

Старуха шла по коридору к себе и думала: чего этот человек в форме от нее хотел? У всех у нас последняя дорога, а он выясняет, как я относилась к беспорядкам в Москве. Чудные всё же бывают люди! – засмеялась она и с радостью подумала о том, как придет сейчас в свое купе, выпьет чаю, ляжет на диван и возьмет в руки книгу с рассказами А. Чехова.

Лысый мужчина, сосед бухгалтера, долгое время пребывающий в депрессии от сознания того, что он мертв и его место в жизни займет кто-то другой, кто станет спать с его женой, жить в его квартире, трогать его вещи, решил сходить к отцу Иоанну на исповедь. Он надеялся услышать от священника нечто утешительное, отчего его душе станет легче и оставшееся время в пути до станции N он не будет так сильно страдать.

В коридоре лысому встретился Саморядов, возвращавшийся из туалета в конце вагона.

– Извините, товарищ, – обратился к нему лысый, – вы, вероятно, на меня обиделись?

– Я? Обиделся? – удивился Саморядов. – Почему я должен на вас обижаться?

Лысый замялся.

–Видите ли, я находился тогда в коридоре, стоял у окна, когда этот…– он долго подыскивал нужное слово,– когда этот громила пырнул вас ножом… Мне следовало вмешаться, поддержать вас, но я не сделал этого…

– Вот вы о чем… К счастью, все обошлось, – сказал Саморядов. И провел ладонью по той части своего живота, куда пришелся удар.

– Понимаете, я попросту струсил, – продолжал лысый заискивающим тоном. – Я вообще по натуре человек несмелый… Еще в школьные годы я уходил в сторону, когда мои ровесники начинали драться… Но иногда бывают такие обстоятельства, когда нужно вмешаться… Как-то мы возвращались с моей будущей женой из театра, и нам дорогу преградили два уголовных типа. Мне пришлось вступить с ними в борьбу, и, представляете, они убежали… Я долго себя потом за это уважал… А тут… когда он вас… У меня вообще голова идет кругом в этом вагоне…

– Не будем о грустном, – успокоил лысого Саморядов.

– Позвольте представиться, – сказал тот, – Ростислав Грыжин… искусствовед…

– Саморядов, художник…

– Очень, очень рад. Я пишу рецензии на театральные спектакли, на кинопремьеры, – продолжал рассказывать о себе лысый. – Освещаю, так сказать, текущий процесс… А сейчас иду к отцу Иоанну, – объяснил он свое нахождение в коридоре, словно Саморядов интересовался его передвижениями по вагону. – В общем, прошу простить меня за то, что не вмешался и сбежал.

Саморядов пошел к себе, а Грыжин постучался в десятое купе.

– Войдите! – донеслось из-за двери.

Грыжин, прежде чем войти, просунул осторожно голову внутрь, а уж потом вошел.

Священник стоял у стола, спиной к двери, и что-то жевал. Он накрыл тарелку с едой салфеткой и только после этого повернулся к посетителю.

– Присаживайтесь, сын мой, – пригласил он Грыжина.

Купе отца Иоанна было одноместным, но во всем остальном оно походило на все другие купе – такой же стандартный диван, такой же светильник под потолком, телевизор над дверью, и такая же беспросветная тьма за окном. На столе лежала Библия в темном переплете с золотым тиснением.

Грыжин присел на краешек дивана ближе к двери, словно собирался в случае чего сбежать. Отец Иоанн утер носовым платком рот и присел рядом.

– Слушаю вас, сын мой…

– Мне плохо, святой отец… – не стал ходить вокруг да около Грыжин, а сразу начал с главного: – Плохо оттого, что я умер… И больше не увижу своих близких… Не увижу солнца, деревьев в лесу, закатного неба…

И глаза его увлажнились от слез.

– Будьте мужественны, сын мой, – в ответ на его слезы проговорил отец Иоанн. Голос у священника был певучий, приятный. – Расскажите мне, что явилось причиной вашей смерти?

– Точно не знаю… Помню только, что утром в час пик я стоял на станции метро у края платформы в ожидании поезда… Я спешил в редакцию… Электричка уже появилась из тоннеля, а дальше… дальше – темнота… Начальник поезда сказал, что будто бы меня столкнули вниз на рельсы… Случайно… Но я этого не помню.

– Теперь уже неважно, что стало причиной смерти, – проговорил отец Иоанн, – главное: как прошла ваша жизнь. Те дела и мысли, плохие и хорошие, с которыми вы предстанете перед Отцом нашим, Господом Богом.

Тем временем в девятом купе две немолодые женщины в пестрой одежде – одна с крашенными в черный цвет волосами, другая с волосами, крашенными в цвет меди, – оказавшиеся по воле случая в данном вагоне, пили чай и обсуждали случившееся несколько минут назад.

А случилось вот что. Костян, в очередной раз заловив в коридоре Наташу, предложил ей переспать с ним. «Не прикасайтесь ко мне! – попросила Наташа. – Вы мне неприятны». Наташа намеренно обращалась к Костяну на «вы». «А ты глаза закрой», – предложил тот. «Дурак!» – заявила в ответ Наташа.

Сцена происходила в коридоре перед открытой дверью купе, где находились немолодые женщины в пестрой одежде. Та, у которой были черные волосы, посмотрела из купе на Костяна. «Оставь девушку в покое!» – потребовала она. Ее решительный вид, учительский