Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

Чувство внутренней свободы, еще довольно робкое, появившееся в нем после исповеди, все же взяло верх. И Грыжин решил, что он с места не сойдет, и тут же вызвал проводниц, рассчитывая на их помощь.

Майор не стал миндальничать, а, недолго думая, ударил Грыжина кулаком в челюсть, после чего искусствовед вывалился в коридор и без чувств завалился на пол.

Черкизов вышел из купе. Посмотрел на лежащего, прикинул свои силы – сможет ли он в одиночку дотащить тело до своего купе. Огляделся по сторонам. Увидел Костяна, вышедшего в коридор.

– Эй, блатной! – позвал его майор. – Как там тебя… Костян? Иди сюда. Помоги дотащить эту рухлядь до третьего купе.

Костян настороженно относился к майору (все же представитель власти!), но уж больно ему понравилось слово «рухлядь», которым тот обозвал лежащего на полу лысого фраера, и он согласился помочь «мусору».

Вдвоем они подняли Грыжина с пола и поволокли в купе майора.

Шнягин, сидевший на диване и тупо глядевший в пол, увидев, как Черкизов вместе с Костяном втаскивают в купе находящегося в обморочном состоянии Грыжина, растерялся. Ему порядком надоели «спектакли», которые устраивал майор, не считаясь с желаниями соседа по купе. Тик Шнягина, который было прекратился, проявился с новой силой.

Грыжина, точно тряпичную безвольную куклу, усадили на диван. Майор уселся напротив.

Костян хотел уже уйти, но тут увидел, что Шнягин раз-другой подмигнул ему левым глазом.

– Ты чего? – весело поинтересовался Костян.

– Ничего…

И опять подмигнул.

– Ты что мне подмигиваешь, словно бабе! – озадачился Костян. – Жопошник, что ли?

– Иди-иди, – не стал ему ничего объяснять Черкизов, – помог и иди…

Костян криво улыбнулся в ответ и удалился.

В эту минуту искусствовед окончательно пришел в себя. Сдвинув брови, вгляделся в сидящих напротив Черкизова и поникшего головой Шнягина, у которого дергался левый глаз и который всего сутки-другие назад был холеным и уверенным в себе мужчиной. Грыжин не мог сообразить, как он оказался в чужом купе. Потом, сосредоточившись на лице майора, на его красных глазах, бесовски сверкавших, вспомнил, как отказался идти за чекистом и тот ударил его кулаком в лицо.

В то же самое время, когда несчастный пытался вспомнить ход событий, по коридору в сторону купе, к которому был приписан Грыжин, с деловым видом прошла проводница Ангелина, которую искусствовед успел вызвать до того, как майор нанес ему удар в лицо.

– Вызывали? Чего желаете? – спросила она у бухгалтера, которого била дрожь.

– Ударил и утащил!! – хрипло выдохнул тот.

– Кто утащил? Кого?

– Моего соседа… Ростислава… Чекист из третьего купе…

– Майор? – переспросила проводница. – С какой целью?

– Будет пальцы ему ломать… Или что похуже…

– Да нет… – отмахнулась Ангелина.

Бухгалтер проявил несвойственную ему строптивость.

– Что значит «да нет»! – возбудился он. – Кто отвечает за покой и душевное состояние пассажиров в дороге? Вы, проводники! А вы, выходит, потакаете этому гаду?

– Никому мы не потакаем. У нас ко всем одинаковое отношение.

– Этот майор считает, что ему все можно… – продолжал негодовать бухгалтер. – Немедленно верните обратно моего соседа! – потребовал он.

– Мы не можем вмешиваться во внутренние взаимоотношения пассажиров, только в исключительных случаях, – объяснила Ангелина.

– Это исключительный случай!

– Не уверена…

Бухгалтер взмахнул руками.

– Черт возьми, даже не предполагал, что в обществе мертвых тоже имеются типы с привилегиями!

Ангелина скупо улыбнулась.

– Может, вам чаю принести или чего-нибудь покрепче?

– Веревку мне принесите! – выкрикнул бухгалтер.

– Какой вы боевой, – сказала Ангелина. – А по виду этого не скажешь… Ладно, зайду в третье купе, выясню, в чем дело.

И она вышла в коридор.

Не прошла проводница и трех шагов, как перед ней вырос Костян и попытался заключить ее в объятия.

– Как звать тебя, рыжая? – в свойственной ему фамильярной манере спросил он.

– Ангелина.

– Ну что, давай перепихнемся? – предложил Костян. Половые гормоны не давали ему покоя.

– Нам не положено, – сухо ответила проводница, не настроенная развивать эту тему.

Костян ухмыльнулся.

– А мы никому не скажем… Давай!

– Не хочется, – заявила проводница, желая уязвить бесцеремонного кавалера.

– Ты на себя в зеркало смотрела? – обиделся Костян.

– Смотрела, – невозмутимо ответила Ангелина.

– И как?

– Хороша.

– Ты, наверное, плохо видишь, – решил оскорбить ее Костян и выпустил Ангелину из рук.

И неожиданно для самого себя завернул в первое по ходу купе.

Там он увидел старуху, которая читала книгу, и девочку, рисовавшую за столом картинку цветными карандашами.

– Пардон! – растерялся Костян и попятился назад. – Я, кажется, не туда…

Старуха оторвала глаза от книги, сдвинула очки на нос.

– Ты кого-то ищешь, милок?

– Любовь ищу… Но в этом вагоне одни жмурики! – вздохнул Костян.

И хотел уже выйти, но неожиданно передумал и повернулся к старухе лицом:

– А скажи, мамаша… Ты вот старая, много повидала, книжки читаешь… Мне двадцать восемь, а я уже – слетел с копыт… Зачем я жил? Для чего? Зачем ты жила? Зачем эта сука, майор из третьего купе, жил?

Старуха вгляделась в Костяна. Поднялась, села.

– Это каждый сам должен определить, – сказала она.

– Сам? – удивился Костян и присел на диван, на котором сидела девочка. – Выходит, Бог дал мне жизнь, а я должен определить, для чего Он ее дал?

– Есть Бог или нет – вопрос неясный. Поэтому человеку самому необходимо разобраться со смыслом своей жизни.

– Вот те раз… – Костян окончательно растерялся. – Значит, я сам должен решить, на черта меня мать родила?

– Да, парень, ты… А ты, я догадываюсь, жил непонятно как, кидался то в одну сторону, то в другую, и тут, оказавшись в этом вагоне, спохватился.

–Черт возьми! Но вот майор этот, погоняло для бакланов… Он, по-твоему, тоже сам должен был определить смысл, как ты говоришь, своей жизни?

– Да.

Костян покачал головой.

– Знаешь, мамаша, мне больше нравится, когда Бог есть. Если Он дал тебе жизнь, то Он и решает, кто ты и зачем!

Старуха улыбнулась.

– Конечно, проще жить, когда всё за тебя решают другие. В семье – родители, на работе – начальник, в любви – женщина. И за всё дурное берет на себя ответственность Господь Бог. Поди, как хорошо: я выбил человеку зубы, а отвечает за это Бог! Нет, парень, на то тебе и выбор дан. Направо пошел – добро нашел, налево пошел – в дерьмо вошел. Вот и весь выбор.

– Ну, допустим… А как вот эта кроха? – Костян указал на девочку, продолжавшую рисовать, которую не интересовал малопонятный разговор взрослых. – Она ж совсем… дитё… Мало что петрит… – Костян впервые в жизни использовал в разговоре слово «дитё» и сам удивился, что знает его. Обычно маленьких девочек он называл