Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

Слушая Наташу, Саморядов подумал: «Странное дело, мы вроде мертвы, едем неизвестно куда, в душе должна быть постоянная боль по поводу того, что жизнь оборвалась и все близкие люди будто бы остались на другом берегу и встреча с ними невозможна… Но вместо того, чтобы лить слезы, эта милая женщина печалится о том, что не может увидеть дождь, услышать его шорохи, почувствовать запах свежести, который он пробуждает… А может, так и надо? – вслед за этим подумал он. – Может, так лучше? Все равно ничего изменить нельзя. Зачем же, в таком случае, лишний раз терзать себя?..»

Саморядов вдруг поймал себя на мысли, что тоже думает о вещах прозаических. Думает о том, поцеловать ли ему Наташу или не следует этого делать. А поцеловать Наташу страстно хотелось. Хотелось увидеть ее тело, хотелось обладать ею. Но он сдерживал себя, не уверенный в том, испытывает ли она подобные желания.

Наташа тем временем взяла со стола рисунок Саморядова с портретом дочери, стоявший прислоненным к стакану, и стала любоваться своей девочкой. Ни одна из прежних фотографий с изображением дочери не доставляла ей столько радости, сколько этот рисунок. Просыпаясь, Наташа тут же брала его в руки и минуту-другую вглядывалась в лицо дочери.

– Спасибо вам за рисунок, – она благодарно взглянула на Саморядова.

– Пустяки… – ответил тот. – Если бы я мог сделать для вас что-то более существенное…

– Достаточно того, что вы вступились за меня, пытаясь защитить от этого уголовника… Если бы все это случилось в реальной жизни, вы были бы уже мертвы. Я очень испугалась за вас в тот момент.

Опять некоторое время оба молчали.

– Знаете, Наташа, мне очень хочется сбежать с этого поезда, – вдруг признался Саморядов. – Я чувствую себя здесь бессловесной овцой, которую везут на бойню… Мне от этого не по себе. С какой целью нас везут на станцию N? Мы не знаем. Знаем только, что мы умерли и причину своей смерти. Нам ничего не говорят, ничего не объясняют. А мне хотелось бы знать. Я не хочу быть заложником чьей-то чужой воли.

Наташа с удивлением слушала его.

– Сбежать? Отсюда? Разве это возможно?

– Я попробую разбить окно в туалете… Бутылкой из-под шампанского, она тяжелая… И если получится, выпрыгну в окно…

– Но поезд мчится на большой скорости! И кто знает, что находится вдоль дороги… Вы непременно разобьетесь!

– Я и так уже мертв.

Наташа взяла его руку в свои.

– В поезде нами занимаются разные люди – начальник поезда, проводницы, а что за пределами вагона – бог его знает… Может оказаться, что там – нечто ужасное.

– Меня это не пугает.

– Дорогой мой, не делайте этого! – воскликнула Наташа. – Вы единственный в этом вагоне, кто способен встать на защиту тех, кто в этом нуждается… Только рядом с вами Матильда, я, да и Звездинцев, я думаю, чувствуем себя защищенными… А есть еще маленькая девочка, старуха, тот же бухгалтер… две немолодые женщины из девятого купе… Им тоже необходима защита. А если вдруг, представим себе, объединятся на почве какого-либо мерзкого дела этот майор-чекист и уголовник Костян, что вполне возможно… И к ним еще примкнет сосед Костяна – тоже, судя по всему, не из числа любителей Чехова и Пастернака, – всем тогда мало не покажется. Павел, вы не можете нас бросить!

Речь Наташи произвела впечатление на Саморядова. Он, немногословный в общении человек, лишенный лидерских амбиций, не предполагал, что кто-то может связывать с ним такого рода надежды.

– Наташа, вы меня переоцениваете, – сказал он. – Я всего лишь рядовой обыватель, любящий искусство и отвергающий насилие, и роль героя – не моя роль.

– Героями обычно становятся не те, кому изначально это предписывалось, а другие…

Наташа уткнулась головой в его плечо, как это делает ребенок, жаждущий ласки. Саморядов размышлял одно мгновение и положил руку на ее талию. Так и сидели они несколько долгих минут и молчали. Каждый чувствовал тепло, исходящее от другого, и от этого случившееся с ними казалось им менее ужасным, чем это было на самом деле; радовала мысль, что рядом оказался человек, родственный по духу, способный разделить с тобой случившуюся трагедию.

Саморядов ощущал запах волос Наташи, ее свежее дыхание. Не в силах больше сдерживать себя, он развернул Наташу к себе лицом и впился в ее губы своими губами. Наташа не оттолкнула его от себя, а приняла его поцелуй с жарким чувством. Она обвила шею Саморядова руками, словно боялась упустить его и лишиться тем самым того дорогого, что было на этот момент у нее.

Как только майор Черкизов уронил в бессознательном состоянии голову на спинку дивана, Грыжин, выждав секунду-другую и сообразив, что ему дается шанс для спасения, сорвался со своего места и бросился вон из купе.

Пулей пролетел он по коридору, нырнул в свое купе и запер за собою дверь. Несколько мгновений он стоял возле двери, прислушиваясь к звукам снаружи, и только убедившись, что погони нет, отошел от нее.

Бухгалтер, читавший Евангелие, оторвал голову от книги.

– Ну как ты? Как дела?

– Как пол-литра со стола… – ответил Грыжин. – Майор стал задавать мне вопросы и, представляешь, отключился – то ли сознание потерял, то ли просто уснул. Сволочь! И я сбежал.

– Тебе повезло, что дело не дошло до щипцов…

Бухгалтер вздохнул, вспомнив о боли, которую испытал он, когда Черкизов сломал ему щипцами пальцы.

– И что он всё прыгает? Он же мертвая душа, как и прочие… Сидел бы у себя в купе, пил бы водку, думал бы о Боге, о том, что он Ему скажет, когда они встретятся лицом к лицу…

– Видимо, просто так пить водку майор не может, – высказал предположение Грыжин. – Ему нужны сильные впечатления… Сломал человеку руку или выбил челюсть, и водка хорошо пошла… – Грыжин потрогал скулу, на которую пришелся удар майорского кулака, посмотрел на дверь. – Если он вернется, не вздумай ему открывать.

– Да ты что! – успокоил его бухгалтер. – Упаси боже! Меня от одного его вида колотит!..

В шестом купе сосед Костяна, крепкий смурной мужик сорока пяти лет, с залысинами, со шрамом над левой бровью, в прошлом охранник в магазине «Азбука вкуса», умерший от разрыва аневризмы, сидел, наклонившись над столиком, ел сосиски с горчицей и запивал их пивом. К крепким напиткам он относился сдержанно, употреблял их лишь в тех случаях, когда это