Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

Буги-Вугин был человеком иных воззрений, он верил, что существует высшая сила, определяющая ход жизни на земле и движение людских судеб.

– А может, наоборот? Может, Бог сделал тебе доброе дело? – заявил он. – А то представь, прихватили бы тебя менты за мокруху и упекли бы в зону лет на пятнадцать! Чего хорошего?.. А Бог, он уберег тебя от этой мутоты.

– Ишь ты, какой заботливый! – скривился Костян. – С чего это вдруг?..

Саморядов проснулся первым. Некоторое время лежал неподвижно, думая о том, что произошло накануне. Он вспомнил, как овладел Наташей и долго метался с нею в порыве страсти по поверхности дивана, не в силах оторваться от нее. Наташа цеплялась руками то за его шею, то за бедра, не желая отпускать его, словно боялась, что если она расцепит руки, то обязательно полетит в пропасть, из которой нет возврата. Саморядову хорошо помнился вкус ее губ, в котором было что-то нежно-ягодное, отчего, когда он впервые их коснулся, у него голова пошла кругом. В какой-то момент ему показалось, что он держит в объятиях жену Катю. Было в них что-то похожее – в Наташе и его жене. Но, заглянув в очередной раз в глаза женщины, которая лежала под ним, он убедился, что это не Катя, а Наташа, красавица Наташа, с которой ему хорошо, и мысли о жене ушли куда-то на второй, на третий план и еще дальше, не вызвав в нем угрызений совести. Хотя некоторое время спустя, размышляя о своей неверности жене и иронизируя по этому поводу над собой, Саморядов подумал, что если бы он не вступил в связь с Наташей, то могла бы получиться хорошая эпитафия на его могиле: «Даже в загробном мире он был верен своей жене». Увы, этого не случилось.

Саморядов включил ночник в изголовье. Сел. Посмотрел на соседний диван.

Наташа, обнаженная по пояс, крепко спала, повернувшись лицом к спинке дивана. Увидев ее голову с разметавшимися по подушке волосами, тонкую шею, красивый изгиб спины, Саморядов почувствовал, что его переполняет нежность при виде всего этого. И поблагодарил судьбу за то, что в этих драматических обстоятельствах она свела его с этой прелестной женщиной, с которой он, взявшись за руку, может встретить неизбежный конец, ожидающий пассажиров поезда на станции N. А в том, что на станции N ничего хорошего их не ждет, Саморядов не сомневался. Но есть, есть еще немного времени, подумал он, – сутки или двое? – до конца пути.

Саморядову вдруг захотелось нарисовать спящую Наташу. Он достал свой блокнот, карандаш. Нашел наиболее выгодное место для обзора со своего дивана и принялся за работу.

Прошло минут двадцать… как вдруг раздался негромкий стук в дверь. Желая опередить того, кто может шумно войти и нарушить Наташин сон, Саморядов метнулся к двери и аккуратно, стараясь делать это бесшумно, открыл ее.

За дверью стояла проводница Валентина. С нею была тележка, на которой лежала использованная посуда.

Саморядов прижал палец к губам, призывая Валентину говорить тихо.

Та, увидев спящую Наташу, поняла его жест и заговорила полушепотом:

– Грязная посуда есть?

– Потом-потом… – остановил ее Саморядов.

И попросил удалиться.

Когда он вернулся на диван и продолжил работу над рисунком, Наташа проснулась.

Она повернулась на подушке, увидела Саморядова, сидящего с карандашом и блокнотом в руке, улыбнулась.

– Как спалось? – спросил тот.

– Хорошо. – Наташа сладко потянулась. – Впервые за время пути нормально выспалась… И кошмары не снились…

Саморядов пересел со своего дивана на ее диван. Взял в свои руки ее руку.

– Прости меня, – сказала Наташа. – Я вела себя нескромно…

– Перестань, – успокоил он ее. – Все было хорошо… Единственная приятная вещь в нынешних обстоятельствах – это знакомство с тобой.

Наташа присела на постели, чтобы быть ближе к лицу Саморядова, и сказала:

–Если бы мы встретились там…– она так и сказала «там», имея в виду былую жизнь, – между нами ничего бы не было… Я никогда не изменяла своему мужу, – призналась она.

Саморядов обнял ее.

– Ты как будто оправдываешься. Тебе не в чем себя винить. Если бы наши близкие знали о том, что с нами происходит, я думаю, они не стали бы нас осуждать… Мы бывшие люди…

Немного перекусив и выпив две рюмки водки, майор Черкизов вдруг погрузился в прострацию. Сидел некоторое время без движения, подобно гипсовому изваянию, уставившись в одну точку на полу, отчего сосед его Шнягин даже забеспокоился: уж не инсульт ли обездвижил славного майора?

– Эй! – позвал он. – Майор! Ты как? Соображаешь или помер окончательно?

Черкизов так же неожиданно очнулся, как и погрузился перед этим в состояние прострации.

– Помирать нам рановато, – отозвался он словами известной песни, – есть у нас еще дома дела!

Майор зашевелился, задвигался. Пригладил волосы ладонью, поправил галстук. Надел китель с двумя рядами орденских планок.

– Ну что ж, пора делом заняться, – сказал он, потрогал свои щеки, проверяя, не выросла ли за последние сутки щетина.

Майор был убежден, что на всякое ответственное дело следует ходить хорошо выбритым. Щетины на лице не было, щеки были гладкими, как полированная доска. Значит, правду говорил начальник поезда, заявивший на встрече с пассажирами, что в этом поезде у мужчин не растет щетина, а у женщин нет месячных.

– Леонид! – Майор повернулся к Шнягину. – Вот тебе первое поручение. Сходи к Костяну и его соседу… Пусть собираются и идут сюда. Пора действовать. Так сообщил мне внутренний голос.

Шнягин, не привыкший в силу своего прежнего положения быть на побегушках, скорбно поморщился, но спорить не стал. Он был убежден, что единственной силой в этом вагоне, способной на серьезные поступки, является майор Черкизов, и за него следует держаться.

Когда Шнягин ушел, майор бросил долгий взгляд в окно, словно ожидал увидеть там светящийся огнями вокзал, снующих по перрону людей, звезды, мерцающие в небе, и, не получив желаемого, вышел в коридор.

Там он увидел девушку в спортивном костюме, которая занималась гимнастикой напротив второго купе. Длинные светлые волосы ее были собраны в пучок и закреплены фигурной заколкой.

За время хода поезда эта девушка больше других мучилась оттого, что вынуждена бездеятельно сидеть в четырех стенах. И при первой же возможности выходила в коридор и начинала размахивать руками и ногами, прыгала через скакалку, растягивалась на полу в шпагате, мешая проводницам выполнять свои обязанности: разносить пассажирам еду, менять постельное белье, подметать щеткой полы. Как правило, девушка занималась физкультурой, пробудившись ото сна или, наоборот, за час до того, как собиралась улечься спать.

Так уж получалось, что, когда майор появлялся