Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

– Нет, не пугает.

В четвертом купе, как только включилась громкая связь, Звездинцев, Саморядов и сестры слушали речь майора и последующий его диалог с начальником поезда. Когда прошло удивление, вызванное происходящим, все сразу как-то зашевелились, заерзали на диванах, оглядывая друг друга с немым вопросом: что это?

Саморядов даже поднялся со своего места.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Кто уполномочил этого майора говорить от лица всех нас?.. Лично я не давал ему такого права!

– И я не давал… – согласился с ним Звездинцев.

А Саморядов сердито продолжал:

– Действительно, если не понимаешь, что к чему, лучше не вмешиваться в Божий промысел. Можно единым махом разрушить все то, что нас окружает… Не знаешь броду, не лезь в воду!

Он открыл дверь, выглянул в коридор. Посмотрел по сторонам. Увидел Шнягина, топтавшегося возле служебного купе. Вернулся обратно.

– Я тут признался Наташе, что хочу разбить в туалете окно и выпрыгнуть наружу, – заговорил он, обращаясь к Матильде и Звездинцеву. – Наташа отговорила меня… Но если бы я выпрыгнул, то рисковал бы только своей жизнью, но не жизнями других… Этот же психопат майор… – Саморядов не договорил, неожиданно задумался. – До конца пути осталось полутора суток… Я тут подумал, быть может, наше общение и есть то главное, чем следует дорожить? В этом что-то кроется важное, как мне кажется.

Тут вновь зазвучал по громкой связи голос начальника поезда:

– Послушайте, майор! Не следует устраивать хаос. Вы бы лучше использовали отпущенное вам время для того, чтобы осмыслить свою завершившуюся жизнь, осмыслить и понять, что было в ней греховного, что не удалось, и, быть может, получить после этого право на вторую попытку в ином времени. Вы же устроили здесь цирк. Призываю вас и ваших помощников остановиться и разойтись по своим купе. Ваша затея обречена на провал…

Наступила тишина. Пассажиры во всем вагоне замерли в ожидании ответа майора.

Но майор Черкизов не привык давать задний ход. Глядя в лицо начальника поезда, он повторил свое требование:

– Остановите поезд!

– Это невозможно…

Костян и Буги-Вугин, на которых произвели впечатление слова начальника поезда, тоже ждали, что скажет в ответ Черкизов. И разочарованно вздохнули, когда тот отказался изменить свои намерения.

– Значит, так, бойцы, – заявил майор, – заприте дверь и свяжите этих рыжих дур! Будем стоять до победного! Наши люди отступать не привыкли.

– А как же я? – послышался из коридора жалкий голос Шнягина.

– Карауль снаружи…

Те, кто знал Шнягина решительным господином, увидь они его сейчас, не поверили бы, что перед ними тот самый замминистра, умевший принимать жесткие решения и безжалостно карать несогласных с ним подчиненных.

Майор посмотрел на начальника поезда, глядевшего на него с экрана, и резко выдернул шнур телевизора из розетки. Экран погас.

– Так-то будет лучше…

Ангелина, пользуясь тем, что внимание всех трех налетчиков было обращено на начальника поезда, незаметно нашарила рукой электрошокер. И как только Буги-Вугин устремился к ней, тут же ткнула шокером ему в грудь. Протрещал электрический разряд, и Буги-Вугин, парализованный, осел на пол.

Костян, обладавший хорошей реакцией, хотя и был нетрезв, мгновенно, не задумываясь, воткнул свой кулак Ангелине в челюсть, после чего та завалилась без сознания на диван.

– Молодец! – похвалил Костяна Черкизов. – С этими сучками только так…

И устремил взгляд на Валентину. Та испуганно забилась в угол.

– Держи эту девку, – велел он Костяну. – С нее и начнем. Сейчас попробуем ее суставы на прочность…

Майор снял фуражку, аккуратно положил ее на столик, предварительно сдвинув в сторону лежащие на нем предметы. Легким движением руки, словно иллюзионист, стянул через голову висевшие на шее щипцы. И когда Костян, обхватив голову и плечи проводницы, крепкой рукой прижал ее к себе, лишив возможности двигаться, взял в руку кисть Валентины.

Несколько мгновений Черкизов изучал пальцы женщины, любуясь ими. Действительно, рука у Валентины была красивая, аристократическая, без единого изъяна, глядя на которую нельзя было сказать, что ее обладательница занимается ежедневной физической работой, от которой пальцы обычно грубеют. Даже жалко было на такой руке суставы ломать.

Костяну, наблюдавшему за действиями майора и державшему Валентину, припомнился эпизод из старого американского фильма, который он видел в детстве. Там присутствовал садист, ломавший поверженному противнику пальцы. И Костян вдруг впервые в жизни подумал, что подобные методы не украшают настоящих мужиков, будь они из уголовной среды или из среды ментовской, если, конечно, они не полные отморозки. Вслед за этим Костян неожиданно подумал о самом себе, о том, что и он не лучше того садиста, американца, – вот проводницу нокаутировал, и теперь та, бездыханная, лежит на диване. Думая над словами начальника поезда, сказанными в адрес майора, Костян задал себе вопрос: может, и вправду он, Костян, многое делал в своей жизни не так? Шел не по той дороге. Не к тому тянулся душой… Но эти мысли, мелькнув в голове, ушли прочь, как уходит под воду рыба, махнувшая хвостом.

Полюбовавшись рукою Валентины, майор сжал два ее пальца – указательный и средний, – вложил их в щипцы и крепко, насколько позволяла сила его рук, сдавил их. Послышался хруст суставов, кровь полилась из рваной раны.

– А-а-а… – вскрикнула Валентина и потеряла сознание.

– Блатной! – обратился майор к Костяну. – Где твой штырь… или что там у тебя было? Нож?

– Кусок стекла…

– Режь ей горло!

– Горло?.. Зачем? – растерялся Костян, удерживая в руках обмякшее тело проводницы. Даже для него это было слишком.

– Затем, чтобы начальник поезда, который это увидит, остановил состав…

– Майор, она и так уже кирдык…

– Режь!

Костян опустил тело на пол, нехотя полез в карман за куском стекла.

Но тут произошло нечто неожиданное, чего ни Черкизов, ни Костян, ни Буги-Вугин, пришедший в себя, предвидеть не могли.

Через запертую дверь, которая вдруг стала зыбкой, как туман, повеяло холодом, и в купе беспрепятственно, будто призрак, проходящий сквозь стены, вошел начальник поезда. И остановился, вытянув вперед руку в черной перчатке с растопыренными пальцами. Лицо его было решительным, глаза горели, как у военачальника, который только что отдал приказ о наступлении.

Взоры находившихся в купе, включая очнувшихся при его появлении проводниц, были устремлены на эту руку. Она притягивала к себе, от нее невозможно было оторвать взгляд, как если бы долго блуждавшие в ночных потемках путники вдруг увидели перед собой полыхающий вдали костер. Еще возникало сравнение с рукой дирижера оркестра, устремленной вперед и ждущей божественного сигнала сверху, чтобы своим взмахом дать музыкантам команду начинать.

Захватчики как-то сникли. Несколько мгновений пребывали в ступоре.