Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

улицу, и я остановила такси. Пишта пробовал возражать, но я не обратила на это внимания, села в машину, вообще вела себя как последняя дура. Пусть принимает меня такой, какая я есть, думала я. Мы поехали в Обуду и зашли там в какой-то ресторанчик, где было так же много народа, как всюду, но это уже не имело значения. Я заказала уйму всяких закусок.

Когда официант ушел, Пишта сказал:

— Эва, это нелепо. Не паясничай.

— Да ну! Я хочу тебе нравиться.

— Для этого тебе ничего не надо делать. У тебя взвинчены нервы, ты какая-то ошалелая. Понимаю, дома у тебя неприятности. Что поделаешь! Но усугублять их глупо. Забудь обо всем.

— Ладно, уже забыла. Я поцеловала тебя, потому что люблю, и привезла сюда, чтобы мы посидели вместе, потому что люблю тебя. Вот почему я мчалась к тебе, вот почему я поцелую тебя еще, если ты разрешишь.

— Ну хорошо, — засмеялся он.

— Как хотелось бы мне приготовить для тебя фаршированный перец, — сказала я, перелистывая меню. — Чтобы он зарумянился в большой кастрюле. Сделать к нему томатный соус и, главное, положить туда побольше черного перца. Вкусно получится?

— Очень вкусно.

— И еще многое мне бы хотелось. Но сначала я расскажу… — Подошел официант, я послала его за бутылкой вина и потом закончила фразу: — Сначала расскажу, о чем я договорилась с моим мужем.

— Ни о чем. Я и так по тебе вижу.

— Совсем ни о чем или кое о чем, уж как мы на это посмотрим.

И тут я объявила Пиште, что Бенце не согласен на развод, вот в чем суть дела. Он пожал плечами.

— Что же из этого следует?

— Не знаю. Я не разбираюсь в законах о браке, И, кроме того, меня ничуть не волнует проблема супружества. В сущности, жаль, что…

Он так странно взглянул на меня, что я осеклась и замолчала.

— Эва, меня мало интересует, что сказал твой муж, — заговорил немного погодя Пишта. — Главное, что скажешь мне ты.

— А что я могу сказать?

— Подожди, я думаю, было так: твой муж сказал, что не даст развода, и, очевидно, сказал еще… да, я думаю, сказал еще: он, мол, не возражает, если ты на время уйдешь ко мне.

— Да, что-то в этом роде. Ты очень умный. Откуда ты все знаешь?

— Нетрудно догадаться, Эва, дорогая, я люблю тебя. Ты красивая, тонкая, умная женщина, желанная для меня, в общем все… Да разве мог я мечтать о чем-нибудь лучшем? Ты будешь со мной, пока тебе не надоест.

— Не слишком ли ты груб и прямолинеен?

— Если так, боюсь, я буду еще более грубым и прямолинейным.

— Ну и будь, мой милый. Не беда.

— Как не беда? Наоборот, беда. Неужели нам быть любовниками на час? Чтобы ты только приходила ко мне и наша связь скоро прервалась. Ну что ж, мне и такое лестно. В конце концов, редкий мужчина может похвастать тем, что его любовница — столь блестящая женщина.

— Брось, многие вправе этим похвастать. Эка невидаль!

— Отложим разговор до завтра, — примирительно сказал Пишта. — Или до послезавтра. Глупо в таком возбужденном состоянии обсуждать серьезные вопросы.

— Да, глупо, но в таком возбужденном состоянии мы невольно выкладываем правду.

— Ну что же, выкладывай.

Тут к нам опять подошел официант, подал вино, потом мы обсудили, какие блюда заказать, это заняло еще какое-то время.

Мы сидели в саду ресторанчика, и с платана, простершего над нами ветки, на наш столик упала отвратительная гусеница и принялась по нему ползать. Сняв с пальца кольцо, я потрогала им гусеницу, она попыталась пролезть через него, я оттолкнула ее, она снова попыталась.

— Муж сказал мне, — медленно и четко проговорила я, — что я трусиха и с ним все равно не порву. Он уверен в своей победе.

— Ты трусиха? Так он сказал?

— Да.

— И ты с этим…

— Я не смогла ему ничего возразить, — прервала я Пишту. — Посмотри на эту гусеницу. Она противная, мерзкая! Неужели я трусиха?

Я положила гусеницу в рот и стала ее разжевывать. Сначала мне показалось, что тут-то и пришел мне конец. Но ничего подобного. Я проглотила гусеницу и запила ее глотком вина.

Пишта с жалостью смотрел на меня.

— Моя дорогая, зачем ты это сделала? Какая глупость!

— Не уверена. Мне нужно доказать самой себе, что я не трусиха.

— Я никогда в этом не сомневался.

— А в чем? В чем ты сомневался?

Он отпил вино из бокала и ничего не ответил. Я чувствовала, что-то непоправимо сломалось, и эта история с гусеницей только испортила дело. Я стала вялой и слабой, жизнь потеряла смысл, и все мне уже было безразлично. Бенце прав: в чем-то я трусиха.

— Да, я действительно трусиха, — призналась я в то время, как Пишта продолжал молчать. — Я трусиха, потому что мне страшно расстаться с обеспеченной жизнью, машиной, загородной виллой, заграничными путешествиями и всем прочим… Я трусиха. Я не решаюсь взять на себя перед тобой долгосрочные обязательства, что стану для тебя хорошей женой, что буду помогать тебе работать и сама начну трудиться, что рожу ребенка… мне не очень хотелось бы иметь детей, ведь позавчера мне стукнуло тридцать. Поздно уже. Я не решаюсь обещать тебе, что поеду с тобой в госхоз, буду по воскресеньям обедать у агронома и обсуждать с его женой, какие заготовки надо сделать на зиму и как посолить огурцы. Бенце прав: я трусиха. Поэтому я буду твоей любовницей, пока тебе не надоест.

Раздраженно отмахнувшись, Пишта поднялся с места. В это время официант принес очередное блюдо. Пишта расплатился с ним и помог мне встать, подав руку. Мы с ним вышли из ресторанчика. Стояла прекрасная солнечная погода; мы прошлись немного пешком. Я была усталая и злая. Мы довольно долго молчали, потом я сказала, что и вправду в чем-то трусиха, и капельку всплакнула. Но это не тронуло Пишту, хотя он был вполне мил и обращался со мной, как с глупым ребенком.

— Меня это не особенно волнует, — сказал он. — Если человек целыми днями занят по горло, ему некогда терзаться. — Он погладил меня по голове. — Но ты волнуешься, вся ситуация, твое замужество… развод — дело трудное и мерзкое, и приходится говорить об этом. Хорошо, мы поговорим завтра, послезавтра, через неделю или позже, в любое время, когда ты будешь в другом настроении… — Я слушала его и думала, что вряд ли стану теперь встречаться с ним. — А сейчас пойдем в кино.

— Не пойду, — покачала я головой. — Какой смысл!

— Тогда давай