Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Пишту я слушала рассеянно. Его слова пробуждали во мне разные мысли.

— Я могу пойти работать на Чепель, с первого числа, начальником цеха на свой старый завод… а потом…

Не помню, что он говорил о других перспективах. Я уже не слушала его. Я с тревогой прислушивалась к своим ощущениям: его дела меня совершенно не интересовали, я была поглощена собственной тоской.

— Это ужасно, но я безнадежно скверная, — сказала я.

Взглянув на меня с удивлением, он сжал мою руку.

— Милая Эва, вздохни поглубже и перестань копаться в своих переживаниях, как в старых платьях.

— Ладно. Давай лучше сходим в кино.

Он кивнул головой, и мы пошли. Я взяла его под руку. Перед кассой толпилось много народа. Пишта стал в очередь. На прощанье я погладила его по руке. Обернувшись, он посмотрел на меня. Я пробралась сквозь толпу, вышла на улицу и побрела сама не знаю куда. Потом я села в автобус, через несколько остановок вышла и опять поплелась по улице, ничего не замечая вокруг.

По-видимому, я бродила довольно долго; ноги у меня точно свинцом налились, и тогда я поняла, что уже поздно. Я опять села в автобус, сошла где-то возле Сенной площади и там столкнулась с Тибором.

— Ну? Вы совсем пали духом. Теперь самое время обольстить вас, — со смехом изрек он.

— Не возражаю, — сказала я.

18

Я окинула беглым взглядом квартиру Тибора. В ней не было ничего особенного, обычная мастерская одинокого художника; там царил страшный беспорядок. Тибор болтал, но я его не слушала. Он налил в рюмку рома, купленного в валютном магазине, я выпила, хотя и не люблю ром, а затем молча начала раздеваться.

Спустя некоторое время, лежа ничком на диване, я свесила вниз голову и стала водить рукой по рисунку на ковре. Все было ничтожно, бесцельно и бессмысленно.

— Я гадкая, мерзкая трусиха, — твердила я, и мне нравилось, что Тибор встречал смехом каждый мой новый эпитет: он, видимо, радовался, что мне тошно, радовался, что все-таки заполучил меня, хотя и не испытал, очевидно, от этого большого удовольствия.

— Теперь уже ничего не изменится, — сказала я. — Я буду просыпаться в одной постели, чтобы перелезть в другую. Тьфу… Но что делать? Жить в однокомнатной квартире и, приготовив ужин, поджидать по вечерам мужа? Который при этом даже не муж… Эх, тогда нужно было поселиться в Шомоде… И обсуждать с агрономшей, хорошо ли несутся ее куры… Как у тебя получаются, моя дорогая, такие замечательные соленые огурчики? Ты, наверное, кладешь в рассол хлебный мякиш? Вот как? Великолепно… И укроп? А кроме укропа, ничего не добавляешь?

— От малосольных огурцов у людей портятся зубы, — сказал Тибор.

Набросив халат, он занимался приготовлением кофе, а я со злорадством думала: вот человек, на которого мне наплевать, а я делюсь с ним своими переживаниями. Смешно.

— Нет, нет… — прошептала я и, выпив рому, который он мне дал, тупо уставилась перед собой. — Я способна только блистать… Я не боюсь враждебных стихий, трудных задач, животных, людей… Я как будто ничего не боюсь. Но я трусиха, мне внушает страх будничная, однообразная жизнь, раннее вставание, работа, езда в битком набитом трамвае, стояние в очередях за свининой по пятницам и вечернее мытье посуды. Нет.

— Все одно к одному, — сказал Тибор.

— Мне, в сущности, следовало бы покончить с жизнью.

— Ну, что ты! Ты самая великолепная женщина из всех, с кем я имел дело.

Я молчала.

Держа чашку кофе в руке, он подсел ко мне и стал снова ласкать меня. Я почти не обращала на него внимания. Разглядывая узоры на ковре, я думала, что теперь уже до самой моей смерти ничего не изменится.

1961

Эржебет Галгоци

НА ПОЛПУТИ

Перевод Н. Подземской.

Galgóczi Erzsébet

FÉLÚTON

Budapest, 1961

Прошлой осенью в одной задунайской деревне убили молодого мужчину. Он был председателем сельскохозяйственного кооператива.

Я его хорошо знала.

В то время уже минуло два года, как я жила — выражаясь, конечно, образно — в центре некоего треугольника. Один угол этой фигуры олицетворял коммунистов, другой — контрреволюционеров, третий — эмигрантов. Меня не посадили в тюрьму, я не сбежала за границу и не вступила в коммунистическую партию. Я была сама по себе.

Я не представляла, как выглядит башня из слоновой кости, обитель утонченных умов. Лишь в двадцать лет впервые увидела я Будапешт и слона. Я могла вообразить себе необитаемый остров в море, но в пределах Венгрии не было моря, не было в продаже необитаемого острова, да и у меня не было денег на его покупку. Денег мне хватило только на то, чтобы уехать на край света; я преподавала там в начальной школе и писала мемуары от имени человека, уставшего от жизни. Мне было тогда двадцать шесть лет…

Если мне не изменяет память, я собиралась рассказать о способном юноше из крестьянской семьи, который не находил себе применения в стране народной демократии, хотела написать историю этакого современного Люсьена Рюбампре.

Но я не учла двух обстоятельств. Первое, что земля круглая и поэтому нет края света. Эта маленькая задунайская деревушка находилась не на краю света, а очень близко от столбовой дороги истории. И второе, что у человека два круга кровообращения. Один соединяет различные внутренние органы и снабжает их кислородом, водой, солями, белками, углеводами и витаминами. Другой связывает человека с внешней средой, или, иначе говоря, с жизнью, и доставляет ему «продукты питания». Человек не может жить «на самообслуживании», потому что рано или поздно в нем иссякают здоровые соки и начинается самоотравление. Как вызывает отравление плохо функционирующая почка, так же отравляюще может действовать одиночество: оно способно смертельно отравить человека.

Я, как современный хирург, которого не удовлетворяют уже результаты переливания крови, постепенно осознала, что крайне необходимо меня оперировать или же мне самой сделать себе операцию системы кровообращения, связывающей меня с внешней средой, иначе говоря с жизнью.

Тут-то я познакомилась с деревенскими жителями, а также с тем человеком, которого убили прошлой осенью. Ему было тридцать четыре года.

Я его знала еще в ту пору, когда он вел свое единоличное (какое чудно́е слово, но теперь все употребляют его в том определенном значении, которое я и имею в виду) хозяйство. Мы не раз толковали с ним о нашей обоюдной нелюбви