Вильгельм Телль на новый лад. Бросок! Неудобные деньги. Дева в беде - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

«А что за зрители собрались посмотреть дивертисмент, подготовленный любезным и учтивым администратором „Лобелии“? Зрители. Их суд не знает апелляций. Они диктаторы в мюзик-холле. Зрители».

Здесь автор отпускает ряд весьма интересных и глубоких замечаний про зрительские массы. Без них можно обойтись.

«Первые ряды партера, заметил я, сплошь занимали русские офицеры. Степные вояки. Бородачи. Русские. Они сидели молча, настороженно. Они мало аплодировали. Они равнодушны к программе. Велосипедисты-эксцентрики. Бойкая субретка и кумир Белгрейвии. Студенты-спорщики. Комик во фраке. Дрессировщик с учеными канарейками. Ничто их не затронуло. Они ждали. Ждали. Беспокойно ждали. Все мышцы напряжены. Собирались с силами. Ждали. Чего?

Мой сосед прошептал спутнику, как приятель ему рассказал, будто сам слышал от билетера, что галерка и амфитеатр битком набиты русскими. Русские. Везде русские. Почему? Так любят мюзик-холл? Или пришли по какой-то скрытой причине? В воздухе висело беспокойство. Мы все ждали. Ждали. Чего?

Атмосферу можно определить одним словом. Единственным. Зловещая. Атмосфера была зловещая.

А! Движение в переполненном зале. Зыбь на глади моря перед штормом. Сестры Сигсби в негритянском гриме, несравненные актрисы бурлеска, кончили танцевать, улыбнулись, послали воздушные поцелуи, упорхнули за кулисы, выпорхнули опять, улыбнулись, повторили воздушные поцелуи и скрылись с глаз. Протяжный аккорд из оркестра. Аккорд – почти рыдание. Рыдание над тем, что прошло. Появляются два ливрейных служителя. Они несут картонные листы. Служители несут картонные листы. Но не пустые. На каждом листе номер.

Номер пятнадцать.

Кто же под номером пятнадцать?

Принц Отто Саксен-Пфеннигский. Принц Отто, генерал германской армии. Принц Отто – вот кто под номером пятнадцать.

Гром аплодисментов в зале. Но русские не хлопают. Они молчат. Они ждут. Чего?

Оркестр наигрывает жизнерадостный мотив. Расходится тяжелый занавес. Высокий красавец в мундире вышагивает на сцену. Он кланяется. Высокий красавец в мундире кланяется. Это принц Отто Саксен-Пфеннигский. Генерал германской армии. Один из наших завоевателей.

Он говорит: „Леди и джентльмены“. Человек и генерал говорит: „Леди и джентльмены“.

И ничего. Ничего. Ничего. Больше ничего. Ничего. Он говорит: „Леди и джентльмены“, но ничего больше.

Почему бы ему не сказать больше? Что, он закончил выступление? И это все? Он получает восемьсот семьдесят пять фунтов в неделю за два слова, „леди и джентльмены“?

Нет!

Он хочет говорить. Ему есть что сказать. То было лишь начало. Этот высокий красавец еще музыкой своей не поделился[77].

Почему же он не говорит больше ничего? Почему он сказал: „Леди и джентльмены“, но ничего больше? Ничего. Только это. Больше ничего. Ничего.

Потому что из партера до него доносится нескончаемое сокрушительное улюлюканье. Это нескончаемое сокрушительное улюлюканье исходит от русских в партере. Так вот чего они ждали. Вот чего они ждали столь напряженно. Вот чего. Они ждали грандиозного „у-лю-лю!“.

Генерал отшатывается. Он изумлен. Поражен. Может статься, напуган. Он всплескивает руками.

На галерке и в задних рядах угрожающе свистят и завывают. Как дикие звери. Как паровые котлы на грани взрыва. Как зрители мюзик-холла, чтобы ошикать актера.

Все вскочили на ноги. Некоторые – на мои. Все кричат. Весь зал кричит.

Среди вавилонского столпотворения слышны отдельные выкрики.

– Вонски! Гадский номерович! – кричат бородатые русские, нелицеприятные критики. – Гадский номерович!

Глаза германца пышут огнем. Глаза властного человека.

– Вонски! Чванка! Гадский номерович!

Зрители ужасны в гневе. Зрители. Верховный суд. Эти зрители в гневе ужасны.

Что произойдет? Германец стоит на своем. Человек, спаянный железом и кровью[78], стоит на своем. Он намерен продолжать. Властный человек. Он не остановится ни при какой погоде.

Зрители привстают с мест. Помидор расплющивается о правый глаз принца. Помидор перезрел.

– Вонски!

По воздуху летят три тухлых яйца и дохлая кошка. Недолет – и они падают в оркестр. Эти яйца! Эта кошка! Попали в дирижера и второго тромбониста. Падают они, как тихий дождь, струящийся на землю из облаков[79]. Кошка! Яйца!

А! Наконец бдительный и находчивый распорядитель спасает положение. Этот человек. Распорядитель. Великий ум. Медленно, неотвратимо ползет вниз пожарный занавес. Он на полпути. Он опустился целиком. Зрители перед ним. Зрители. Принц за ним. Принц. Генерал. Железный человек. Артист, которого только что ошикали.

В зале звучит национальный русский гимн. Громоподобно! Победно! Национальный гимн России. Хвалебная песнь!

Возвращаются служители. Невозмутимые, бесстрастные служители. Они вынимают номер пятнадцать. Они ставят номер шестнадцать. Они как Рок – безжалостный, непоколебимый, невозвратный, безмолвный. Эти служители.

Гремит оркестр. Начинается выступление под номером шестнадцать…»

Глава VIII

Встреча в «Шотландском погребке»

Принц Отто Саксен-Пфеннигский стоял за кулисами и весь трясся. Неописуемые немецкие проклятия сыпались у него с языка. На несколько шагов поодаль выжидали шесть крепких рабочих сцены с засученными рукавами. Это они скрутили генерала, пока опускался пожарный занавес, чтобы он не ринулся с саблей в партер. По первому знаку распорядителя они бы и снова его скрутили.

Распорядитель старался позолотить пилюлю.

– Бог ты мой, ваше высочество, – уговаривал он, – ничего такого. С каждым случается. Спросите самых что ни на есть зубров, как их освистывали поначалу. Да чего, и из звезд кое-кто в некоторые города носа не кажет, вечно им там достается. Не берите в голову, это…

Подошел курьер с запиской в руке.

– Тут парнишка в очках, одетый не разбери-поймешь, просил передать вашему высочеству.

Принц выхватил листок.

Послание было написано круглым детским почерком, с подписью «Доброжелатель». Там стояло: «Генерал Водкинофф сегодня специально подослал своих людей ошикать Вас, потому что завидует из-за колонки в „Анкор“ на этой неделе».

Принц Отто сразу взял себя в руки.

– Извините, ваше высочество, – забеспокоился распорядитель, видя, что он двинулся с места, – вам нельзя на сцену. Стань тут, Билл.

– А как же, сэр!

Принц Отто приветливо улыбнулся.

– Опасность миновала. Я не имею намерения идти на сцену. Я думаю на минутку заглянуть в «Шотландский погребок».

– О, тогда, ваше высочество, всего доброго, ваше высочество! Ни пуха, ни пера на завтра, ваше высочество!

* * *

С тех пор как два генерала присоединились к актерскому братству, они стали захаживать после выступления в «Шотландский погребок», где беседовали, загораживая проход, по строгим правилам звездного этикета.

Принц ни капли не сомневался, что найдет Водкиноффа там.

Он не ошибся. Русский генерал был на месте, болтал у стойки с барменшей о погоде.

Он приветствовал принца нарочито небрежным кивком.

– Хорошо принимали? – бросил он мимоходом. Принц Отто сжал кулаки; но он прошел суровую дипломатическую выучку и умел владеть собой. Заговорил