В родном доме - Гарай Рахим

две-три и тихонько вышла из зала. Разве они с Гумером были в состоянии видеть ехидные ухмылки педагогов, следивших за каждым их шагом?! Выступление Гумера опьянило их обоих, но зато насторожило «классную даму», которая моментально приняла «боевую стойку».

Свет в конце коридора был выключен, чтобы там не баловалась малышня из начальных классов. Лестница вела на второй этаж, а под лестницей, естественно, стояла почти кромешная тьма. Гумер нетерпеливо потащил Фалину под лестницу.

– Не надо, Гумер, не дай бог, кто увидит, – зашептала Фалина. – Встретимся после танцев, у чёрных бань.

– Нет, Фалина, ты мне нужна сейчас, сию минуту, – лихорадочно шептал Гумер, крепко обнимая девушку… Губы сомкнулись в страстном поцелуе… Кипела в жилах молодая кровь… Две юные души остались вдвоём, и только вдвоём на этой огромной неуютной планете. Вернее, в крошечном уголке необъятной Вселенной встретились Душа с Душой…

И в этот миг из какой-то галактики, из какой-то враждебной планеты безобразные инопланетяне обрушились на хрупкие души и заверещали страшными голосами:

– Ах! Бессовестные! Бесстыдники! Греховодники! Так-то вам не терпится, что начали заниматься развратом в стенах родной школы? Ну-ка, посмотрите мне в глаза, бессовестные!

Влюблённые не успели отпрянуть друг от друга, когда «классная мегера» с навыками профессионального разведчика или контрабандиста неслышно подкралась почти вплотную к грешникам и резко включила принесённый заранее мощный карманный фонарик. Нарушители целомудренной морали были застигнуты врасплох и стояли, щуря глаза от яркого света. Трудно, ох, трудно было им в эту минуту.

На следующий день Гумера вызвали в кабинет директора школы. Он вежливо постучался, вошёл, сняв шапку. Директор, не вставая с места, потребовал:

– Ну, рассказывай всё, как было, и не смей врать.

В душе Гумера вдруг зажглась какая-то яркая искорка. Искорка надежды, веры в добро… Ему вдруг захотелось рассказать директору всё-всё о чистой любви – между ним и Фалиной, о том, что их любовь никоим образом не может угрожать нравственным устоям общества, и тем более никак не отразится ни на жизни школы, ни на учёбе и будущем Гумера и Фалины.

Более того, ему так захотелось посвятить директора в свои сердечные дела.

– Если я вам расскажу всё-всё без утайки, вы не станете всё это передавать другим? – нерешительно спросил он.

– Я не из тех, кто отличается болтливостью, – сухо ответил директор.

Какой ещё ответ нужен человеку, которому очень хочется верить? А когда очень хочется верить, то даже в отрицательном ответе можно услышать нечто ободряющее и располагающее к искренности. Разве не так?!

И Гумер рассказал обо всём. Директор молча слушал. Это был, вероятно, первый случай в истории школы, когда директор и ученик, что называется, беседовали по душам, как равный с равным, и это обстоятельство было настолько новым явлением в педагогической практике директора, в его морально-эстетических принципах, что директор сам невольно растерялся. Нет, он не сердился на Гумера, хотя чувствовал, что по своему положению, статусу и возрасту просто обязан рассердиться на юного Ромео. Однако какое-то внутреннее чутьё, интуиция, а может, инерция врождённой человечности удерживали его от того, чтобы разругать юношу в пух и прах.

– Я прошу вас, товарищ директор, только об одном, – сказал в заключение своего рассказа Гумер. – Чтобы вы разрешили нам продолжать наши встречи. А мы даём слово быть дисциплинированными, активно участвовать в общественной жизни школы, хорошо учиться.

Директор не знал, что делать с вдруг проявившейся в его сердце человечностью, а тем более не знал, как поступить ему в отношении Гумера, замешкался, а потом нехотя буркнул:

– Ладно, иди. И никому о нашем разговоре.

– Даже Фалине? – спросил уже в дверях Гумер.

Директор снова замолчал, не зная что сказать, потому что действительно не знал и не представлял, как можно ответить на такой, казалось бы, простой вопрос юноши. Вообще, в эту минуту директор не знал ни того, должен ли Гумер передавать их разговор Фалине или кому-нибудь другому, ни того, как вести себя с учеником в подобных «чрезвычайных» обстоятельствах. И это незнание настолько его угнетало, что он так и не ответил Гумеру, поспешив жестом выгнать его из кабинета.

Ф-фу ты, чёрт! Какой-то несмышлёный пацан поставил кучу неразрешимых вопросов перед самим директором! Поняв, что ему самому не разобраться в этой круговерти, директор решил вынести этот вопрос на повестку дня ближайшего педсовета, и это было его ошибкой. Большой ошибкой. Так думал позднее Гумер, да и директор, наверное, спустя некоторое время признал в душе свою ошибку.

Но тогда Гумер, сам того не зная и не осознавая того, нарушил незыблемое правило педагогики и уничтожил ту дистанцию, которая непременно существовала между учеником и директором школы. А между учеником и директором даже при всей демократичности обязана соблюдаться хотя бы та минимальная дистанция, которая не должна нарушаться ни при каких условиях. На умении соблюдать эту дистанцию и строится авторитет директора. Эта дистанция, как незаменимая собака, ревностно охраняет статусы директора и школьника, и если невзначай стереть эту таинственную дистанцию, убить этого «ценного пса», авторитет директора тут же летит ко всем чертям.

Гумер эту дистанцию уничтожил. Он ненароком, не нарочно убил «ценного пса» директорского авторитета и превратил директора в своего сердечного собеседника, поверителя своих тайных дел. Нет, он не стал игнорировать авторитет директора, а просто и бесхитростно, причём не понимая этого, попытался вернуть этот авторитет на своё законное место, то есть в саму директорскую совесть и честь, по большому счёту, в истинную педагогику его души. На такой поступок Гумера толкнула сама жизнь, вернее, та сила, которая исходила из его эссе «Страсть» – воинствующая сила любви.

И в то же время Гумер никак не мог до конца уничтожить естественную дистанцию между учеником и директором. Хотя бы потому, что директор стоял выше ученика по многим параметрам: по возрасту и положению, по знаниям, по жизненному опыту. Директор – наставник, ученик – подмастерье. Директор перед учеником – словно аксакал перед ребёнком, душа которого ещё податлива, как тесто, как тёплый воск. Эту разницу никак не преодолеть, эта разница априори определяла почтительное, уважительное отношение ученика к директору. Однако в таких тонких материях, как человечность, духовность, директор совсем не обязательно должен быть выше, богаче своего ученика. Также нельзя со своей уверенностью сказать, что директор, например, любил свою жену или другую женщину сильнее, чем Гумер обожал свою Фалину. Для того чтобы достоверно установить это, нужно проверить и испытать силу любви обоих. В этом отношении директор мог быть настолько выше своего ученика, насколько и ученик мог быть выше директора. В конце концов, что,