В родном доме - Гарай Рахим

любовника, как Харзан, ещё ни разу не встречала. Все мои прежние мужчины были… Ну, как бы это объяснить… опытными любовниками, потому они и похожи друг на друга, как одноклеточные существа. А Харзан совсем-совсем не похож на таких мужчин. Кажется, что ему всё ещё не больше семнадцати. С ним я ощущаю себя молоденькой девушкой, эдакой наивной дурочкой. И поэтому мне очень хорошо с Харзаном. Я смеюсь над собой, и в то же время я влюблена, я влюбилась, как семнадцатилетняя девчонка, я потеряла голову, я пьяна от любви…

Гумер не удержался от колкости:

– В семнадцать лет влюблённые обычно не спят в одной постели.

– Ха… Но нам же в действительности не семнадцать, а уже под сорок, дорогой, – невозмутимо ответила Зина. – Приехать в санаторий и… если в твоём теле ещё теплится огонёк… В общем, не надо упускать возможности.

– Харзан тоже так думает?

– Да что ты?! Он думает совсем иначе. Он по уши влюблён в меня. Если бы не это, он так и остался бы бесчувственным чурбаном. А вообще, он до сих пор как бы раскаивается, считает и себя, и меня изменниками, предателями. От общения с ним я сама становлюсь эдакой праведницей. Ведь я чувствую, что уже ни с кем, кроме Харзана, не смогу встречаться. Отныне у меня не будет ни одного любовника, Гумер. Я вернусь домой и постараюсь любить только мужа. Харзан сделал со мною что-то необыкновенное: я люблю его, и в то же время скучаю по мужу. Странно…

Слова Зины заставили Гумера не на шутку призадуматься. Он представлял себе Зину как женщину, мягко говоря, не очень строгих правил. Однако, судя по её глубоким суждениям, всё не так-то просто… Да, жизнь – сложная штука.

Зина всё своё умение, всю душу отдавала уходу за маленькой Наташей, и поставила её на ноги уже в через неделю. Девочка так привязалась к своей сиделке, что ни за что не хотела с ней расставаться.

Зина была педиатром от Бога. Она относилась к больным детям как любящая мать. Её нежное воркование, мягкие движения, лучистые глаза и обаятельная улыбка волшебным образом действовали на ребёнка, который часто даже не замечал, что ему сделали перевязку или укол или уговорили выпить «вкусное» лекарство.

А вечерами Зина с Харзаном пропадали в доме Лены. Зина уже давно забыла о своих «стратегических» планах, ибо в них отпала необходимость.

Харзан уже более недели не посещал своё «логово» в Кубинском ущелье. В первые дни знакомства с Зиной он ещё приходил сюда, честно пытался работать над диссертацией, но усилия его были тщетны: он даже над простейшей формулой думал с полчаса. Мысль его явно развешивалась, становилась как бы двухэтажной. Причём диссертация лежала на первом этаже, а на втором этаже возвышалась Зина. Душа, конечно, стремилась наверх, к Зиночке. Промучившись так дня два, Харзан запер недописанную диссертацию в «дипломат» и решил, что в Крыму надо отдыхать, а не работать, снять психологическую нагрузку, развеяться. Такое решение во многом было самооправданием.

Через неделю после октябрьских праздников Гумеру пришло письмо от жены. Оно было написано девятого ноября. Супруга сообщала, что посылку с гостинцами получили, что у них всё хорошо, новостей нет. Письмо, как обычно, было бесстрастным, лаконичным, сухим, будто нехотя написанным. Предложения были настолько вымученными, что почти физически ощущались героические усилия жены по их составлению. В них не было ни одного живого слова, даже упрёка, зато так и сквозило равнодушием.

Почти все пациенты санатория получили к празднику от своих близких поздравительные телеграммы, открытки, письма, денежные переводы или даже посылки, которыми они хвастались друг перед другом. Юра, приходивший в санаторий пить лекарства и кумыс, видел всё это. Заметил он и то, что Гумер не получил ни телеграммы, ни письма, но тактично промолчал.

Когда ноябрь перевалил за свою вторую половину, Юра засобирался в дорогу: срок его путёвки заканчивался. И он с семьёй через Москву возвращался в свою родную Якутию. Гумер провожал их до автобусной остановки. На лбу маленькой Наташи белел шрамик.

– Мне редко встречаются такие замечательные люди, как ты, – сказал ему перед расставанием Юра. – Хотя ты любишь предаваться хандре, из тебя всё-таки выйдет человек. Впрочем, я неправильно выразился: в тридцать пять лет поздновато делать из тебя человека, лучше сказать, что из тебя выйдет толк, и ты ещё сотворишь нечто необыкновенное. Я это чувствую. У меня нюх охотника. Я тебе верю, как самому себе. А с женой тебе отношения нужно налаживать, дорогой. Ты попробуй её растормошить, кровь её разогнать, в конце концов, пробуди в ней ревность, только до развода дело не доводи. Правда, люди сейчас разводятся довольно легко и живут себе припеваючи, не обременённые семьёй. И всё-таки наши предки не одобряли разводы.

Автобус увозил Юру с семьёй, и Гумер долго махал им вслед рукой, пока не скрылось из виду прилипшее к окну личико Наташи, улыбающейся по-якутски на всю вселенную…

Через несколько дней и Харзану придётся упаковывать чемоданы. Гумеру было немного не по себе. Он от всей души привязался к Юре и его семье. Успел он привязаться и к Харзану, но тот в последнее время предпочитал наслаждаться общением с Зиной. Гумер подозревал, что Харзан даже не заглядывал в его заветные тетради, и это удручало его, но спросить об этом стеснялся. В конце концов, какое дело Харзану до воспетой в каких-то тетрадях незнакомой девицы Фалины?

Гумер ещё больше ушёл в себя, замкнулся. Но это состояние не было приступом его обычной хандры, а скорее всего, напоминало тревогу в ожидании какого-то большого события, и эта тревога определённо связана с переданными Харзану тетрадями. Гумер за эти дни не раз перебирал по памяти свои записи. И в тот вечер, когда он покинул застолье и вернулся в палату, записи снова поплыли в его памяти одна за другой… Пока где-то не прервались… Где же они прервались? Ах, да, Гумер стал засыпать и увидел сон… А мысли в тот момент остановились почему-то на Танзиле…

Танзиля… Она после окончания Арского педучилища приехала преподавать в школу, где учился девятиклассник Гумер. Она была красивой, умной, терпеливой, покладистой девушкой. Не зря говорят, что если тебе нужна максимально правдивая характеристика на интересующего тебе человека, пошли его хотя бы на три-четыре месяца в деревню, а сам внимательно слушай и записывай, что о нём говорят сельчане. Их оценка будет самой верной характеристикой, самым точным психоанализом, самым живописным портретом. Слово сельчан – что неписаный закон. Для них хороший человек –