В родном доме - Гарай Рахим

– А я её и не трогаю, упаси Аллах! – ответил Харзан. – Её уже никто тронуть не может, ни ты, ни я, ни кто-либо другой, потому что у реальной Фалины есть семья, муж, дети. Я же имею в виду вымышленную Фалину, вернее, выдуманный тобой образ. Да, к ней ты испытываешь великую любовь. Но эта любовь, какой бы чистой она ни была, не приносит счастья ни тебе, ни твоей семье. Она бесполезна и для общества. Я бы ещё мог оправдать эту любовь, если бы она помогла тебе, скажем, в воспитании хотя бы одного ребёнка.

Но… В этом месте нашей беседы я вынужден возвратиться к твоим тетрадям, вернее, дополнить, продолжить ими наш разговор. Если рассматривать тебя в контексте с тетрадями, ты, Гумер, – удивительная личность. И да упадут мои слова зёрнами в плодородную почву – из этих тетрадей может получиться замечательная книга, которая станет глотком свежего воздуха для затравленных тяжёлой жизнью людей: книгой, утверждающей силу Великой Любви, учащей воспринимать жизнь во всей её гармонии… Но тебе придётся ещё много поработать над этой книгой… И если ты, не жалея своих сил, времени, мучаясь ночами в поисках золотой иголки в стогу словесного сена, действительно сможешь гармонично собрать эти образы воедино, в одну книгу, считай, что твоя доселе сумбурная, утомительная, начавшая киснуть жизнь прожита не зря. А ты сможешь это сделать, Гумер, в твоей душе осталось ещё много неистраченной силы…

Гумеру вдруг показалось, что устами Харзана сама Фалина наставляет его на путь истинный. Да-да, именно так! Он как будто слушал голос самой Фалины!.. Во всяком случае, не перед этим же Харзаном развесил он свои уши…

* * *

Харзан уехал через два дня, и Гумер остался совсем один. Проводив Харзана, он вернулся в палату, долго о чём-то думал и решил написать Танзиле письмо. Взял чистый лист бумаги и написал сверху отдельной строкой: «Здравствуйте, Танзиля и сын!» Потом он снова надолго задумался, вздохнул и продолжил: «Танзиля, пожалуйста, не удивляйся этому письму. Обстоятельства и наши с тобой отношения сложились таким образом и достигли такой критической точки, что нам, думаю, нужно как минимум год отдохнуть друг от друга. Пусть предстоящий год станет своего рода испытанием для нас. Кроме того, врачи утверждали, что для моих лёгких очень полезен крымский климат, так что и в этом смысле мне лучше до поры до времени остаться в Крыму. Через неделю заканчивается срок моего пребывания в санатории, а вчера я нашёл себе работу разнорабочим в Алупкинском парке. Сообщи моим коллегам и начальству по работе, чтобы не удивлялись тому, что я со своим высшим образованием согласился на такую неквалифицированную работу. Есть у меня ещё масса накопившихся дел, о которых пока не могу сказать. За год, может быть, и сын по мне соскучится. Насчёт алиментов и прочего не беспокойся, половину заработка буду отсылать вам. А пока прощайте».

Гумер сложил лист вчетверо, засунул его в почтовой конверт, лизнул языком по липкой полоске и заклеил конверт. Аккуратным почерком вывел адрес, фамилию, имя и положил письмо в карман, чтобы по пути на обед опустить его в почтовый ящик. Всё это он проделывал в каким-то холодным спокойствием, после чего вышел на балкон. Несмотря на близость декабря, погода стояла тёплая. Взгляд Гумера упал на растущее прямо перед балконом каштановое дерево с двумя мощными стволами, и хотя каштаны уже два месяца как облетели и стояли голыми, лишившись своей золотисто-жёлтой кроны, он почему-то шепнул как заклинание:

«Не желтейте, каштаны… Не старейте…»

1976–1977, Крым, Алупка – Ялта

Дни склоняются к весне

Дорогим моему сердцу – отцу, одному из первых комсомольцев Шугуровского района ТАССР, председателю колхоза, солдату Великой Отечественной войны, коммунисту Родионову Василию Семёновичу и матери – рядовой колхознице Родионовой Фёкле Григорьевне вместо бумажных цветов среди зимы эти страницы…

Глава первая. Болезнь

1

Вот уже два месяца, как Тимер здесь. По его настойчивой просьбе – он в одноместной палате. Иногда попросишь – и люди сделают, даже если ты не велика шишка. Стены, пол, потолок уже запомнились, можно, глядя в пол, представить до мельчайших неровностей потолок, а глядя в потолок – представить пол. Иногда эта крохотная комнатка начинает нравиться Тимеру – это когда он не задыхается и в голове возникают мысли. А думать он здесь может только о прошлом – попробуй в больнице поразмышлять о будущем…

«А почему это, позвольте спросить, я не могу тут думать о будущем? – произнёс однажды Тимер про себя. – Не такая уж палата страшная, светло, тепло… И всё же… Если бы не была эта комната больничной палатой, а была просто комнатой, я бы мог думать о будущем».

Впрочем, что такое будущее? Это то, что будет там, впереди, через день? Или через месяц? Через год?.. Лучше не уточнять… А вот прошлое держать перед глазами доставляло Тимеру почти телесное наслаждение (это же с ним, чёрт побери, было!). Вспоминая прошлое, ему иногда хотелось плакать. И всё же… Всё же думать о прошлом было хорошо. Там всё определилось, устоялось, краски сжались, стали ярче, боль тише.

«Что сейчас с моей мамой?..» – думал он. Мать его Фекиля-апа лежала далеко-далеко отсюда, в родном селе, и ничем не могла помочь сыну, как и сын – родной матери. Фекиля, Фекиля, нелепое имя… так на татарский манер произносится её русское, данное при крещении имя Фёкла, апа – добавляется, когда говорят о людях старших, уважаемых… «Мама моя, кряшенка[1], ни одного слова толком не знающая по-русски, – куда ты смотришь в эту минуту? Ни иконы рядом, ни Корана – всё спуталось на земле, перевернулось».

Фекиля-апа лежала при смерти. У неё был рак. Четыре месяца назад Тимер привёз её в Казань показать врачам. Тогда ни она, ни сын, ни родственники и думать не думали, что у неё такая беда. Казанские врачи определили – сомнений нет. Растерянно бегая с горы на гору, из больницы в больницу, Тимер устроил, наконец, её в онкологическую. Там работал знаменитый профессор. А может, его только называли знаменитым? Когда болезнь ужасная, очень хочется попасть к знаменитому врачу, потому что вряд ли здесь может помочь простой доктор… Профессор посмотрел Фекилю-апа и пообещал попробовать сделать ей операцию.

– Однако боюсь, как бы рак не успел распространиться по всему телу. – Доктор сказал это один на один Тимеру.

– А