В родном доме - Гарай Рахим

их. Может, потому, что они пищали, словно брошенные котята… Может быть, может быть… Пусть все пальцем показывают на Тимера, смеются над ним, но он жалел их. Жалел, и всё! Он принёс им однажды хлеба, но хлеб они не ели – зато подскочила ворона и, каркнув, забрала кусок и улетела… Тьфу, чёрная ведьма! Дай ей волю, она клювом своим и лягушек поубивает. Тимер закрывал камнями ямки, словно кладовые, и, насупившись, думал. Неважно, почему человек жалеет кого-либо – он должен жалеть слабых. И не только жалеть, но и защищать. Цена копейка была бы Тимеру, если бы он смотрел, как гибнут лягушки, и не пытался бы хоть как-то уберечь их от беды. Что толку от твоих слёз, если ты бездействуешь. Откинул камень – положи на место. Иначе под солнцем жабы все высохнут и никогда уже не смогут подавать голос, как котята. И вообще, что-то нечаянно изменил в природе – восстанови как было. Все камни – на место. Крышки загадочных кладов природы…

«Что-то я лишнего о жабах, – сказал Тимер сам себе. – Там ведь, на горе, было много чего и другого. Корни торчали жёсткие, разветвлённые – от каких деревьев? Ни одного дерева над головой. Тоже тайна… А за горою волнами расстилалось пшеничное поле. Чего я не вспомнил о нём прежде всего? О жаворонке над полем? И чего я только о своей, восточной окраине села? А где западная, северная, южная? Можно, например, подробно представить себе лесистый холм на западной стороне…»

Но Тимер уже устал. «Хватит, – буркнул он про себя. – Нельзя так долго думать. Мне врачи советуют отдыхать и не думать ни о чём».

4

И тут к нему приехали друзья.

Больница была расположена в лесу, далеко от Казани, и поэтому друзья приехали на машине. Тимер услышал за воротами тройной гудок и приподнялся, чтоб посмотреть в окно. Дверцы «Волги» открылись, и вышли друзья Тимера – здоровые, симпатичные, с независимыми лицами. Казалось, они могут сесть в машину и поехать дальше, куда глаза глядят – хоть в Сибирь, хоть в Крым, где, говорят, хороший сухой воздух. Тимер смотрел на них сверху как бы новыми глазами.

Они сегодня приехали втроём. Рослые, солидные, в модных костюмах в мелкую клеточку (Финляндия? Япония?), с яркими кожаными портфелями. Мужчины ослепительно улыбались, хотя улыбаться ещё было некому – они стояли во дворе, вдали от медсестёр и врачей. Но они так уже привыкли победительно и легко улыбаться. «Антеи, Геркулесы, Алыпы[5]… – затосковал Тимер. – А я вот в больнице лежу. Нет, я не завидую их здоровью. Ни капельки. Я горжусь ими – это же мои друзья! А зависти нет в моей душе. Плевал я на зависть. Нет ничего более недостойного, чем завидовать здоровью другого человека. Недостойно, низко, гнусно».

Тимер встретил их в дверях, выглядывая в коридор. Друзья смеялись, может быть, готовили какие-то новости, шутки, но, увидев кудлатую чёрную голову Тимера, торчащую из дверей, неожиданно смолкли. «Почему это все, приходя в больницу, как-то сразу сникают? Даже жена».

Однако ни сам Тимер, ни его друзья не были из тех людей, которые подолгу молчат. Первым ухмыльнулся баламут Миндуп:

– Ты чего тут валяешься, пёс, баран, верблюд? – начал он по обыкновению навешивать на Тимера слова. – В городе весна, а ты тут лежишь, тухнешь… Айда, поехали в Казань, плюнь ты на больницу, ты здоровый – посмотрите на него! Без тебя там, в Союзе архитекторов, мёртвая скука. – Миндуп обнял Тимера. – Хоть бы над тобой посмеялись, над унылой твоей мордой!

– Я плюю на болезнь, Миндуп, – сказал тихо Тимер, – да получается – с кровью… – Зря он так сказал. Надо было после шутливых слов Миндупа тоже что-нибудь легкомысленное. И добавил по-русски. – А вообще-то я кровь с молоком.

Низам с укоризной посмотрел на Миндупа.

– Брось шутки, Миндуп! Ты к больному пришёл или в цирк? Нехорошо в больнице шутить и смеяться, товарищи.

«А ты всё такой же серьёзный, – подумал Тимер, пожав широкую ладонь Низама. – Низам по-прежнему заведующий отделом в Союзе архитекторов, и уходить не хочет, как молочная жаба из-под камня».

Нет, Низам был человек как человек, и одевался модно, и обедал в ресторане, не боялся, что люди скажут, и даже, говорят, любовницу имел, но что касается серьёзности, то Низам был серьёзным. Он и смеялся редко. Точнее, когда шутили другие, он вообще не смеялся, но если сам изволил шутить, пусть даже не шибко остроумно, смех, булькая, прыгал в его горле. Даже страшновато за него делалось. А громко смеяться он вовсе не умел. А если всё же приходилось расхохотаться, то он долго потом кашлял и болел, лицо становилось красным, словно обваренным кипятком. «Особой, видно, породы, – думал Тимер с удивлением про Низама. – Человек, заболевающий от смеха, не может быть простым человеком».

После того как Низам одёрнул Миндупа, в палате наступила тишина. Но это было уже слишком. Такую тишину Тимер мог и сам создать, сидя один в палате. Он хотел, чтобы друзья шумели и галдели.

– Ну, что там у нас на работе?

– О работе пусть Низам рассказывает, – ворчливо ответил Миндуп, – он её больше нас выполняет. И за себя и за всех нас всю эту дрянную казённую работу. Бумажный червь, кабинетная крыса!

На этот раз все засмеялись, заржали, как жеребцы, хотя Миндуп сказал глупость. Ну и что, что глупость?! Надо было засмеяться, вот и засмеялись. «Отличные у меня друзья, – подумал Тимер. – Психологи! Без вас мне было бы тяжко… И всё-таки, братишки, не замените вы мне маму… Нет, нет, о чём я? Не надо сейчас. О маме потом, когда они уйдут».

– На работе особых новостей нет, – серьёзно сказал Низам. – Тебя недостаёт. Правда, работа движется, каждый заказ выполняем по плану, но твоё отсутствие ощущается, товарищ.

– Особенно вдовушки казанские тоскуют, – снова ввязался в разговор повеселевший Миндуп.

А Русти всё ещё помалкивал. «Всегда такой, – подумал Тимер о нём. – Но он не из тех, кто говорит, взвешивая каждое слово. Рассуждает он, правда, редко и мало, но не из тех, кто говорит, обдумывая свои слова. Надо сказать, он никогда не говорит и глупостей. И не болтает, где попало, что попало. Но я бы не поставил его рядом с теми, кто говорит, подумавши. Однако разве мешает это нашей дружбе с ним? Наоборот, если бы он разговаривал, взвешивая каждое своё слово, я бы, может, и недолюбливал его. Нет, Русти – хороший друг. А находиться с ним в женской компании и вовсе