В родном доме - Гарай Рахим

плакать, – убеждённо сказал врач, – плакать можно, только чтобы… от этого комка в груди избавиться. А в другое время плакать не стоит. Плакать в другое время даже вредно, – он вздохнул. – Но вот если в душе ком встанет, ты можешь слезами от него избавиться. Конечно, неприятное это занятие, но что делать, если поскорее хочешь избавиться…

– Я, поплакав, всегда от него избавляюсь.

– От него иначе и не освободиться.

– А интересно, что ж это проявляется в душе таким тяжким комком?

– Об этом лучше не расспрашивать, – подумав, ответил посерьёзневший молодой врач. – Это можно объяснить, но об этом лучше не говорить. Да и не думать об этом лучше.

– Я стараюсь не думать.

– Вот-вот. Так оно веселей.

– Даже приятнее. Только вот мама не выходит из памяти.

– Мы не можем запретить думать о матерях. Врачи никогда не скажут больным, мол, не думайте о своих матерях. Вообще, мысль человеческая в этом мире – самая вольная пташка. Думу человеческую никто не может запретить или унять. Даже если это дурная дума. – Может быть, врач уже размышлял о своём. – Вот так, туган[4]!

– Унять думу может только думающий? И одну думу может унять другая дума?

– Это уже называется борением дум… В человеческой душе хорошая дума должна всегда побеждать плохую. Как в сказке. Там ведь тоже – побеждает добрый молодец, а не злой. А человеческая душа как та же сказка… Верно, туган?

После того как врач вышел, Тимер долго лежал, закрыв глаза. Как всегда, и на этот раз он думал не о будущем, а о прошлом.

3

Родное село глядит человеческими лицами, лошадями, гусями, петухами, взобравшимися на крыши. На восточной окраине, сразу же за картофельным огородом дома Тимера, к небу уходит крутой склон. Гора мощно так вздыбилась, откосы такие отвесные, что с неё всё время сыплется мелкий песок. Он скатывается медленно, но беспрестанно, по всему подолу, и поэтому здесь не растёт трава. Захожий человек, наверное, подумает, что нет на этом склоне ничего живого. Но Тимер, выросший у подножия песчаного великана, не может думать об этой горе, как какой-то близорукий прохожий.

Прежде всего, здесь очень много красных стрекоз. В начале июня, случается, они со стрекотом кружат над кривыми улицами села. В эти часы Тимер выбегает за жердевые бедняцкие ворота и смотрит вверх. На высоте всего в два человеческих роста медленно плывёт эта красная плоская туча взад-вперёд, огибая столбы и крыши, затем, как эскадрилья бомбардировщиков, скрывается за склоном горы. Склон красен от заката. Тимер бежит вслед за стрекозами, оступившись в песке, карабкается вверх, ловит их – одну стрекозу, другую – с прозрачными розово-фиолетовыми крыльями, с чёткими голенастыми ногами… Иногда набирается их три-четыре спичечных коробка. Только что же с ними делать? Тимер снова их отпускает на волю. Правда, прежде чем выпустить, он стоит, прижав к уху закрытый коробок, и слушает, как они там, в коробке, возятся, шуршат. Мальчик до смерти любил слушать этот загадочный треск и шорох. Может, только для того и ловит стрекоз…

Вот стоит он, мальчик Тимер, мальчик с именем, обозначающим железо и волю, стоит одиноко на песчаном склоне, рука с коробком возле уха. Он, закрыв глаза, улыбается. Затем смеётся, прыгает на месте. И снова замирает, увлечённый своим занятием… Чужой человек мог бы со стороны подумать, что мальчик сумасшедший, «тиле» по-татарски. Однако Тимер ни в коем случае не считал себя таким. Сумасшедшие люди, бывает, ни с того ни с сего смеются раскатисто и подпрыгивают, но ведь зато они не любят подолгу слушать, как стрекозы возятся в спичечном коробке. А Тимер любит.

«Тут и при желании тиле не станешь, – думал Тимер. – Наверное, сумасшествие не случается по желанию людей. Скорее всего, это странное, таинственное состояние… Но вот что. Я понимаю, если кто от рождения, с детства тиле. А как быть с умными, взрослыми людьми – почему они сходят с ума? Наш директор школы однажды тоже… Нет, не буйствовал, окон не бил, но всё же. Увидел – ученики играют в игру «Кто ударил?», пристроился к ним, глаза зажмурил, ладонь за спину, и ещё обижался вместе с ними, бранился – не так бьют, нечестно, а потом надел задом наперёд валенки, шапку, пальто и ходил, хихикая, перед школой. Из райцентра врачи приехали и увезли его в сумасшедший дом. Но через два месяца он вернулся, стал снова очень серьёзным, настоящим директором.

Мысль, начавшаяся со стрекоз, вон куда увела Тимера. «Нет, о сумасшедших не надо, – сказал сам себе Тимер. – Мысль о сумасшествии – нехорошая мысль. Лучше, если об этом вовсе не думать. Оставь ты мысли! Кыш-кыш, брысь, дурацкие мысли о сумасшествии и сумасшедших!..

Мне сейчас нужно думать только о родном селе. И о стрекозах. Сегодня ко мне после обеда друзья придут. Мне нужно, чтоб до тех пор, пока они придут, подумать о родном селе. А думать о сумасшествии не стоит. Не правда ли, каждая мысль должна духовно обогащать человека? А разве может обогатить мысль о безумии? Душу мою питают мысли о селе. Силы дают, вдохновляют… Думай, думай про деревенские крыши, про скворечник, сладкий запах бань, голубой дым печей…»

Да, на восточной окраине села, на песчаном склоне, жили красные стрекозы. А под плоскими камнями – молочные жабы. Кожа у них бугристая, как короста на ране, и цвета почти такого, как земля, не сразу разглядишь в углублении. Весь день, пока светло, они прячутся под камнем в темноте. Когда Тимер поднимал камень, они, словно котята, попискивая, прижимались к холодному песку. Жабы не любят света. А стоило Тимеру коснуться их пальцами, они вдруг всею шершавой кожей выделяли молоко, белое, как у коровы. Тимер никак не мог понять, откуда у них молоко. Однажды оно даже попало ему на палец, и мальчик попробовал языком. Белёсая влага была горькой, горше горечи полыни. Никогда больше в жизни Тимер не попробовал ничего горше жабьего молока…

Тимер, скривившись от жалости, ставил камень, укрывавший этих странных тварей, на место – жабы не выносят солнечного света. Но с заходом солнца они сами выползали из-под камней и, перекликаясь тоненькими голосочками, принимались ловить в сумерках всякую мелкую живность – комаров, мушек, бабочек, жучков… Но всего этого Тимер уже не мог видеть, потому что боялся оставаться здесь один, на склоне огромной таинственной горы, среди надвигающейся ночи.

Но днём Тимер опять прибегал сюда. Откидывал камни – все жабы, большие и маленькие, были на месте.

Тимер отчего-то жалел