В родном доме - Гарай Рахим

постели писателей, художников, живущих благодаря нашей снисходительности. Мастер должен работать как ломовая лошадь!» Тимер вытащил из-под подушки картонную папку – что в ней, никто, кроме Тимера, не знает, это его сны, ночные видения – и сунул в тумбочку, на яблоки. От папки пахло яблоками. У каждого мастера должна быть папка, от которой пахнет яблоками. Чужой человек в неё может заглянуть только после смерти мастера… Тимер поставил стул на место и пробормотал: «Всю палату перевернули вверх дном». Но это он сказал нарочно, с доброй улыбкой, потому что в каждой вещи, которой касались друзья, казалось, сохранилось тепло их рук, их уважение к нему. Альбом Корбюзье он бережно перенёс под подушку, в изголовье, чтобы во время «мёртвого» часа можно было полистать. Карандаш, который вертел в горячих руках Миндуп, он приложил к щеке. Стулья, лампа, бумаги, ластик, чертёжные принадлежности – всё, наконец, заняло свои привычные места.

«Вот так, – сказал Тимер своим вещам, – в мире каждый предмет должен находиться на своём месте. Лампа, тебе делать нечего на окне – там и без тебя света много! И твоё желание сунуться в дела солнца, по меньшей мере, вызывает удивление. Вот Мардан-абый, взобравшись на трибуну, начал поучать талантливых парней и точно так же, как ты на окне, которое освещено солнцем, стал посмешищем. Бог с ним, он старый… А эти чертежи, которые я сам решил не показывать и которые сползли со стола – один лист улетел в угол – им место не здесь, в больнице, а на столе Председателя Совета Министров. Первая страна должна быть первой и в архитектуре. Так что лишь эти листы пока не на месте. Ну и что? Нужно или выздороветь, чтобы к ним объективно отнестись – без жалости, без снисходительности… или умереть. А быть больным ужасно».

Тимер, рассуждая подобным образом, ходил взад-вперёд по палате. Он многое мог бы объяснить настольной лампе, но она всё равно бы его не поняла. Ему оставалось разговаривать с самим собой и думать или о прошлом, или о будущем. (Настоящего пока не существовало.) О будущем он не мог думать – разве только его чертежи грезили о будущем… Оставалось – прошлое.

5

Он устало вытянулся на койке. «Теперь можно снова подумать о родном селе. Я не успел додумать мысли свои о родном селе до прихода моих друзей. А надо бы додумать их до конца. Любое дело надо доводить до конца, как бы ни было тебе тяжело. Может быть, ты в конце размышления поймёшь что-то такое, что тебе поможет. Или убьёт. Но что-то получится новое из всего старого, что было с тобой… Как из старых истин, карандашей, тысячу лет известной бумаги возникают иногда юные, небывалые по своей дерзости идеи… Но я это так, случайно вспомнил.

Почему случайно?! Разве не это – не архитектура – суть твоей жизни? Или, вернее, разве не архитектура суть твоя жизнь? Только творчество подымает человека. Да, да, это неплохая мысль. Ты можешь болеть, умирать, но творчество – это то, чего нельзя не доводить до конца. Как же быть с Городом Наций?»

Ему несколько ночей уже подряд снился Город Наций – самый пёстрый и совершенный город на земле: мечети и небоскрёбы, церкви и круглые башни, храмы с золотыми масками Будды и треугольные модернистские дома. И всюду памятники – люди, львы, собаки, дельфины… Всё прекрасное, что было и есть на земле. И всего-то весь город – километров пять в диаметре! И там, именно там отныне собирается ООН…

«Ну, ну… потом, потом, – рассердился Тимер, – где твоя воля? Если ты не умеешь сосредоточиться на одном, ты не мастер. Если уж начал думать о родном селе – думай о родном селе. Родное село важнее даже Города Наций. Я так думаю. На чём я остановился перед приходом друзей? Мне вспомнился лес на западной окраине села…»

Да, на западе села находилась покрытая густым лесом возвышенность. Своим подножием она упиралась в село и полого уходила в вечернее небо. Но лес был далеко – между лесом и окраиной версты две пашни. Хотя – разве это далеко? Это тогда, в детстве, было далеко, потому что ночью возвращаться из лесу страшно. То лошадь примешь за ведьму, то подсолнух покажется мертвецом. А то зажжёт зелёные глаза в темноте кошка, и всё в тебе замрёт, как во сне… Лес же не был таким жутким, потому что в сосновом бору всегда светло. Там сновали белки, стучал дятел. Гора с лесом поднималась выше, выше и круто валилась вниз, к лесу Бигадер, где Тимер никогда не был. Это была уже та сторона горы. «Значит, это меня уже не касается, пусть об этом думают жители Бигадера», – сказал себе Тимер. Но это он сказал только для того, чтобы удержать в душе плотную волну боли и радости. Ах, если бы забыть! Это уже тебе не мысль о красных стрекозах или каких-то там молочных жабах. Это куда серьёзней…

Двадцать лет тому назад одна татарская девушка – от горшка два вершка – окончила в Бигадере семилетнюю школу и приехала в село Тимера, чтобы доучиться в средней школе. В ту пору в соседних сёлах десятилеток не было, такая школа была только в селе Тимера. Если бы это происходило сейчас, та девушка не появилась бы в селе Тимера, потому что теперь за лесом есть своя средняя школа. Нынче бы девушка окончила десять классов у себя, и Тимер никогда не узнал бы, есть она в мире или нет её. Оно бы так и лучше было. Конечно, было бы лучше. Но что делать, если Тимеру и этой девушке пришлось целых три года учиться вместе? И она, эта тоненькая, невысокая девушка с пронзительными, немного диковатыми глазами, проникла в душу Тимера, всё в ней порвала – рана не зажила до сих пор. Это третья, невидимая кровь в человеке – кровь, которая сочится из раненной души. Только вспомни – и готово. Она горячая, сладкая, горло перехватывает… И никакие таблетки не помогут. Разумеется, нынче Тимер очутился в этой больнице лишь для того, чтобы остановить кровь, идущую из лёгких, а вовсе не для того, чтобы заживить давнюю рану. Она нужна Тимеру, потому что это она научила Тимера в жизни быть человеком, чем-то отличаться от скульптур, которые он «привязывал» к проектам, научила любить детей, взрослых, леса, поля, реки, небо, наконец, саму архитектуру. Это и вправду так. И, наверное, только человек может беречь свою