В родном доме - Гарай Рахим

мол, живут же миллионы – и ничего, а вы что, какие-нибудь особенные?! Это всё Запад на вас влияет! И не знают того, что это мы влияли на Запад в двадцатые годы, что это наши революционные идеи в архитектуре преобразили Запад! А мы сами забыли эти идеи. Кто теперь помнит Татлина? Или Весниных?.. – Тимер разволновался, достал из-под кровати сигарету, закурил. Он редко позволял себе это в постели, но сейчас был такой момент. – Тебе скучно?

– Нет, нет, говори… – жена смотрела на него во все глаза. – Правда, я плохо понимаю… я чувствую, твоя работа очень сложная, но ведь ты простишь меня, что я не могу ничего посоветовать? Всё, что ты делаешь, мне нравится. Милый мой!

Он курил. Они лежали рядом, глядя в потолок, и по стенам носились тени бабочек, облепивших настольную лампу. Тимер и его жена, одинаково освещённые розовым полусумраком, казались сейчас похожими друг на друга, как брат и сестра, и любовь их была ровной и весёлой. «Это счастье, – думал Тимер, – когда такая духовная близость между нами, когда она поддерживает всё, что я делаю. В этом сила женщины, помощь её». Тимер знал – им завидуют. У многих друзей не было такого счастья. Многие архитекторы плохо работали, может быть, только потому, что их жёнам безразлично было, какие дома они там чертят карандашами на листах ватмана…

Да, всё было хорошо у Тимера. Но любовь его к жене была, конечно, совсем не такой, какой была когда-то у деревенского мальчика… Кто знает, может, та проницательная печальная девчонка из-за леса иначе бы отнеслась впоследствии к работе Тимера – она говорила, что думала, а думала, как взрослая. «Вот говоришь – любил, любил… а что же ты на ней не женился, – снова хмыкнул гнусавый внутренний голос. – Ага?!»

Я её любил! Причина, из-за которой мы не оказались вместе, пустяковая. Я даже об этом и говорить не хочу, потому что сейчас не имеет никакого значения. Но в моей душе она поныне моя рана, мой фонарик… Я, может быть, даже забыл лицо моей любимой, но до сих пор ощущение, будто она вблизи, пронизывает меня. Оно как радостное напряжение после физической работы на морозе. Я – сгусток этой странной силы, меня никто не убьёт. Мне не страшна теперь никакая тёмная сила в мире – ни фашизм, ни садизм, ни атомная бомба, ни тупость человеческая. Поэтому я могу служить родине, прогрессу. И не спустя рукава – а только до дна, насмерть, не жалея себя! Что я и делаю… А девушка – она была всего лишь девушка, тоненькая, с густыми чёрными волосами, с веснушками на носу. И что же тут делать, если она не смогла противостоять словам матери: «Он бедный… он твой ровесник… а спутником в жизни должен быть мужчиной, старше тебя…» Что же делать, если она любила свою мать и верила ей, потому что была прежде всего татарской девушкой, воспитанной в духе почитания старших. Как же я могу не простить её, если сам горько плачу по умирающей матери, и если бы она попросила сейчас что-нибудь – железное яблоко сорвать со столба, я бы зубами перегрыз проволоку, только бы ей было светлее. Но не светят фонари, притворяются дающими свет настольные лампы, и только рана в груди…

Да и что случилось? Ну, отказала она мне… в слезах, разрываясь, отказала… и может быть, сейчас рожает детей другому мужчине… но я знаю – она помнит меня, как я помню её. Деревья сбрасывают каждый год золотые листья, а она ни разу при мне не оголила плеча, но это была любовь.

Гнусавый внутренний голос не давал покоя: «А зачем же ты не украл её? Не увёз на коне, на самолёте? Мать бы простила… на дворе двадцатый век. Ах ты! Может быть, она, любя тебя великой любовью, заставила бы стать гением? Ей бы не всё нравилось, что ты делаешь, не всё, жизнь стала бы мучительной, но ты бы прожил её, как молнию?..»

«Ну, это уже пошли размышления о другом, – оборвал Тимер. – И вообще, хватит о женщинах. Ты же хотел вспомнить своё село…»

7

Село Тимера было кряшенским. Правда, сегодня мало кто может объяснить, в чём отличие кряшенского села от других татарских сёл. И всё же кое-что сохранилось.

Это проявлялось в праздники, когда люди, говорящие на татарском языке, вдруг выходили в нарядах с непривычными узорами. Например, на свадебных платках красовались вышитые красные кресты или рисунки, напоминающие снежинки. На передниках было также много цветков, звёздочек, а рубахи имели оборки, ленты, кружева. У женихов рубахи были также вышиты крестом, так называемой «болгарской вышивкой», в затылок упирался стоящий ворот… Всего не перечислишь.

Что больше всего любил Тимер – это кряшенские песни. Они совершенно отличались от татарских. Мелодии простые, завораживающе лёгкие, в них сложная пентатоника.

Именно кряшены сохранили многое из древней культуры тюркоязычных народов, что утеряли тептяри и мишари. В кряшенах много от древних булгар – в их праздничных играх, в свадьбах. Позже, когда Тимер приехал в Казань и побывал в оперном театре, он неожиданно для себя понял: кряшенские свадьбы – это поставленные экспромтом народные, фольклорные оперы, растянутые на три дня. В отличие от других татар, за столом у кряшенов поют многоголосием, а во время свадебного действия сваты, сватьи, дружки жениха обращаются друг к другу речитативом, разговаривают песнями. К сожалению, в детстве Тимер ни разу не слышал эти песни по радио. И не видел в деревне ни одного учёного, который заинтересовался бы обычаями кряшенов. Только в самые последние годы… Но это капля в море, как говорят – щетинка от свиньи, той самой, которую весело ела родня Тимера, в то время, как другие татары воздерживались от свинины…

А старики-кряшены? Какие они озорные, хитроватые, всё видели, всё помнят, обо всём имеют своё суждение. Много русских слов пустили в оборот, но изменив их до неузнаваемости. Особенно побаивался Тимер и любил Чтуп-дедея, по-русски – дядю Степана. Он хлебнул тяжесть обеих германских войн, не говоря о гражданской. Он был самым старым в деревне, с козлиной сивой бородкой, с облысевшим тёмно-жёлтым от загара черепом, но синие глаза смеялись, и трудно было сказать – привирает он или правду говорит, но попробуй не поверь – почтенный старик. Он рассказывал небылицы, какие и на бересте не писаны, в книгах не напечатаны! А уж если начнёт придираться к молодым да грамотным – ничто не спасёт…

Так получилось –