В родном доме - Гарай Рахим

ругать себя, возникали новые блестящие мысли. А когда его хвалили, или он себя хвалил, на него нападало сладкое оцепенение, и он становился глупее себя в два, в три, а может быть, и в сто раз. Вот почему многие большие люди, которых захваливают, теряют вообще способность мыслить – именно ту способность, которая отличает человека от коровы, – подумал Тимер. – Поэтому – вперёд, браня себя, критикуя, безжалостным образом порицая! Не гладь себя по голове, а щёлкай по лбу! Не смотри в окно, а смотри в свою душу… в которой фонарик горит…

Тимер на ужин не пошёл – работал.

9

Он опомнился, когда пришла медсестра, и настольную лампу пришлось выключить.

Привычно шутя от неловкости и смущения, он свернул листы и поставил в угол:

– Ты не думай, там нет бутылки… там только круглая бумага, а бутылки нет! – Он приподнял бумажную трубку, чтобы медсестра удостоверилась и забыла о главном – что ему нельзя много работать. – Видишь? Даже кефирной бутылки там нет!.. – И лёг на койку. Медсестра сделала два укола. – Ай, как приятно! Будто комар!..

Выслушав её укоризненные наставления, он потащился следом за ней по коридору, поел холодной каши в столовой, посмотрел издали на телевизор, в котором бегали маленькие синие люди с клюшками, вернулся к себе, выпил лекарства, включил радио – передавали концерт из Казани… Выключил и лёг спать.

И снова в голову полезли мысли. Он же не мог чертить, лёжа в постели. Значит, ничего не оставалось, как думать. Может быть, полистать Корбюзье? Он зажёг свет, раскрыл альбом с толстыми лакированными страницами, увидел винтообразную конструкцию, которая никак не могла быть баней и даже просто домом, но была, разумеется, роскошна и загадочна… Захлопнул книгу и опять выключил свет. И снова, снова в голову хлынули мысли о матери, о вчерашнем дне…

«Почему не болят мои лёгкие? Когда они болят, я не могу ни о чём думать. Нет, ни чуточки не думают зудеть. И дыхание не рвётся… только кровь идёт. Скажешь «кхе» – и вот она, красная… Так у кого она не идёт! Врач сказал: остановим. Значит, остановят. А больше мне ничего и не надо. Чтобы только кровь не текла. А то на проекте Бани будут красные пятна, как будто я рябиной украсил баню или калиной. Калина и рябина – полезные ягоды, но только – внутри. Как и кровь полезна – внутри. Я сам не могу остановить кровь. И думать об этом не могу. Потому что об этом бессмысленно думать. Вот если бы лёгкие болели – я бы только о них и думал. Как эгоист. Люди, которые часто думают и говорят окружающим о своих болячках, – эгоисты. А я не хочу быть эгоистом…

Да, мои лёгкие не болят, а вот у мамы болит желудок… Очень сильно болит у неё желудок! Профессор в тюбетейке сказал, что перед смертью будет болеть невыносимо… Так и сказал: перед смертью… үлем алдыннан… А может, мама давно уже… Нет, нет, это невозможно! Я в письме просил: если что – телеграмму.

Правда, срок, определённый профессором, уже подходит. И вот-вот принесут телеграмму. А я и похоронить не смогу поехать. Врач сказал: всё лечение сведёшь на нет. Поедешь – в пути кровь может хлынуть изо рта и из носа… В такие минуты свернувшаяся кровь забивает дыхательные пути, и человек умирает. Родные писали из деревни; не вздумай, то, что мог сделать для матери, уже сделал, лечись, твоё возвращение может оказаться для нас вторым горем. Да и мать говорит: передайте сыну… Издали прощаюсь… Пусть не выходит, ни на минуту не выходит от больницы… Если вздумает ослушаться – рассержусь… не прощу… А у меня ничего не болит. Вот уже целый день. Если и съезжу потихоньку домой, может, ничего не случится? Врач говорит: даже если кровь не хлынет, ты в дороге утомишься, похудеешь. А это значит, туберкулёз, обрадовавшись, снова прыгнет на тебя, как кошка. Он очень любит, когда люди истощены. Ну и что? Я не боюсь истощения. Только крови боюсь. Не хочу умирать. Нет, нисколько не хочу умирать…

А мама? Ей хочется умирать?

Но это не совсем правильно – так спрашивать. Мать в безвыходном положении. Её ничто уже не спасёт. А у меня, кажется, ещё есть шанс. Последняя возможность. А именно – шесть месяцев подряд лечиться, не выходя из палаты. Я решил воспользоваться этой возможностью, чтобы сейчас не умереть, а немного пожить. Мама, ты простишь меня за это? Я не смогу вернуться, мама, я остаюсь… Далеко от тебя, от деревни, далеко от друзей, от Казани, среди густого соснового леса, в крохотной палате-одиночке, как сирота. С надеждой, что меня спасут. Ты уже без меня уйдёшь, дорогая моя мама… Говорить об этом нехорошо, наверно, пока ты жива… Но я не громко об этом говорю, а тихо, в мыслях… Никто, кроме тебя, не услышит, не узнает. А ты ведь услышишь? Звезда звезде передаст. Птица птице. А если я опоздал со своим объяснением – жук жуку, червячок червячку… Я тебя бесконечно любил и люблю, и буду любить, пока сам живой. Я знаю, ты меня тоже любила, как любила всех своих детей. Нельзя расставаться, но всегда расстаются родители с детьми. Но что-то же передаётся? Что же я сохраню, моя милая, от тебя? Имя твоё? Привычку к работе? Верность родной земле? Но что-то же останется и войдёт в мою дочь, а от неё передастся моим внукам… Мы – атеисты, ничего не знаем, хотя расщепили весь мир.

Когда ты вышла из больницы, старенькое твоё платье из сатина, блестящее то ли от многочисленных утюгов, а то ли сохранившее первоначальный магазинный блеск, мы оставили у себя в городской квартире, на память о тебе. Оно серенькое, с жёлтыми цветочками и крестиками по подолу. Когда я вспомню о тебе, я достану его из шкафа. Как будто в шкафу день и ночь ты, бесплотная, стоишь… А если заплачу – а я, наверно, заплачу, – я слёзы вытру об эти жёлтые цветики, об эти блёкло-красные кресты. Это платьишко никогда не постареет, мама, кровью не изойдёт и от рака не потемнеет. Будет всегда блестеть – просвечивать, как душа твоя, мама… В руки возьму – по рукам светлые блики побегут и в сердце проникнут… Прости меня, прости меня, прости, прости, прости…

Глава вторая. Смерть

10

После операции она жила три месяца. Когда наступил февраль и начались