В родном доме - Гарай Рахим

А мужиков нет. Временно председателем колхоза назначили его. Он порядок навёл – в четыре утра весь народ вставал, а дети честь ему отдавали. А тут уже своих четверо… Времени нет у человека. Бегает, орёт, воодушевляет. В складах пусто, что народится – всё увозят, поскольку колхоз не вылезает из долгов. Привезут зерно – увезут зерно. Конечно, увезут больше, чем привезут, но не намного. Кто-то ворует… Даже самогон гонит – а мы оладьи из картошки печём. Суп из картошки. Котлеты из картошки. А если дети рыбку поймают – праздник в доме, только есть её не могу – словно косточка в горло попала, сижу и плачу от счастья, какие дети у меня…

А тем временем молодёжь в колхозе подросла – грамотные парни, вот им бы руководить, но отец не мог и подумать об этом. Он ещё сильным был, горло зычное, глаза боевые… Но ничего, ничего не получалось. Видно, на одном «ура» не пройдёшь. Над нами смеялись – председатель, а дом как у нищего. Вон в соседних сёлах – если уж председатель, то крыша не соломой крыта, ворота не ветровые, из жердей, а бревенчатые, русские. Но отец хмурил брови, как вождь, и даже усы отрастил: «Нет! – говорил. – Мы не должны жить лучше других. Не имеем права!» В чём была его беда – он верил людям, особенно тем, кто из бедной семьи. Скажет – и думает, что дело будет сделано. А люди разные, даже кто из бедных. Вот и подводили его.

В районе видят – не тянет человек, и сняли его с председательского поста. Приехал муж домой и запил с каким-то пастухом в коровнике. Его бригада ждала, а он пил. Вызвали в партбюро, выговор вкатили – не перестал. Предложили заведовать фермой (тот же пастух, только на новый лад) – не пошёл. Опух, скрипел зубами, ворочал кулаки в карманах и пил, пил, как воду, самогон и брагу – на водку денег не было, а самогоном и брагой угощали односельчане – кто из жалости, а кто со злорадством… Правда, мой муж не валялся пьяный, не бездельничал, а, надрывая сердце, шёл работать на самую чёрную работу – навоз выносил, косил сено, солому скирдовал, может быть, находя утешение в работе, которую почти забыл… Ему говорили: это неприлично. Предлагали ещё куда-то пойти, маленьким начальником. Он послал их к чёрту. Тогда ему приказали выложить партбилет на стол. Он в ответ показал секретарю парторганизации дулю…

После этого решили его не трогать. В партии оставили – учли прежние заслуги. Но теперь он пил – не просыхал, в поле и дома. Усы сбрил. Правда, о чём всегда помнил – об уплате партвзносов. Мог тулуп потерять, всю зарплату посеять, но партвзносы в срок заносил напуганному секретарю…

Как только мы его не уговаривали бросить пить: «Нехорошо… Подумай о детях… Люди пальцем показывают… В доме ни копейки…» На неделю переставал, ходил, пряча глаза, а потом всё начиналось сначала. Он занимал у соседей – я платила. Он стал вещи из дому продавать – я их потом находила и выкупала. Я ещё была крепкой и что-то в колхозе зарабатывала. Муж впал в белую горячку. А выздоровел – снова куда-то ушёл… Дети боялись его. Я и сама стала остывать к нему, сколько же можно, сил моих нет. Что он ест – не знаю, во что одет – не вижу. Мне уже безразлично и моё собственное здоровье, лишь бы детей поднять…

И вот в один из осенних дней, когда мы под дождём убирали в поле колхозную свёклу, он повесился… Об этом сообщил бригадир с таратайки, весь заляпанный грязью из-под копыт коня. Мне показалось, что поле переворачивается… И бурты собранной свёклы рассыпаются…

Но я не упала. Боль и стыд за мужа, страх за детей погнали меня пешком через всё поле, хоть и сзади ехал бригадир: «Фекиля, утыр, утыр[14]…» Пока я добежала, был полон дом народа. Верёвку с шеи моего мужа сняли, он лежал, вытянувшись, на полу у порога. Люди стояли на крыльце, во дворе, на улице. Только из правления колхоза никого не было, из сельсовета. Да, конечно, коммунист не должен был умирать на верёвке. Неправильно поступил отец моих детей. О нём долго ещё будут говорить во всех деревнях нашего района. Ему теперь легко, а мне и моим детям горе…

Так думала я тогда, дело прошлое. Вот я и сама собираюсь в дорогу… И жаль мне, всё-таки жаль, что я плохо заботилась о нём в последние его дни. Надо было приласкать… И ещё я обижаюсь на сельский актив. Конечно, у моего мужа были ошибки, но ведь он молодость свою отдал коммуне, как мог, как умел – что же вы ни на одном собрании не помянете его имя? Может быть, он не смог сдать государству сколько-то тонн зерна, но будущих руководителей, преданных революции, он воспитал. Страстные, смутные годы, он – ваш…

Ладно, чего уж теперь делать – всё осталось позади. Хорошо хоть, Чтуп-дедей его помнит и уважает. И меня рядом с ним положит. Обещал из ружья выстрелить два раза – за моего мужа и за меня… Я ему там, в земле, обо всём расскажу. Детей подняла, хорошими людьми стали. И муж мой простит меня. И я ему всю вину на этом свете прощу…

Вот мне снова делают укол. Сейчас начнёт клонить в сон, тело сладко занемеет… И может быть, я уже больше не проснусь. Если так, прощайте дети. Прощай свет в окне. Прощайте, родные стены, мох между брёвнами, который в детстве курили мои мальчики – я ведь знаю. Прощай, игла, ты сейчас входишь в моё тело, разрывая жилочки… Здравствуй, сырая земля, муж, тишина.

11

Она уснула. Но она ещё проснётся – и не раз. Потому что у неё крепкое сердце.

Когда она лежала в больнице, врачи изумлялись: «Фекиля-апа! Сердце твоё работает, как часы Гринвича!» – «Не знаю, кто такой Гринвич, – думала Фекиля-апа, – только зачем мне уносить с собой такое здоровое сердце? Оставить бы кому-нибудь из детей. Говорят, нынче пересаживают».

Но, конечно, она ошибалась. Она уже отдала своё сердце раньше. Кусочками хлеба, глотком сохранённого молока, лаской рук своих ороговевших она отдала своё сердце людям. И теперь вот лежит на старой перине, в шею уткнулось вылезшее пёрышко.

Сама она сидеть не может, ей надо помочь. А если подушками не подпереть, голова падает. Поэтому дочка Роза усаживает её спиной