В родном доме - Гарай Рахим

его стеснялась, как будто он был не ребёнок, а взрослый человек. Что-то в нём таилось особенное… Хотя и в лапту играл, и мячи гонял, и окна бил, но, казалось, он это делает лишь потому, что все его сверстники делают, а глаза, серьёзные дымчатые, смотрели в сторону. «Из него выйдет большой человек, – говорил старый учитель Шарыпов. – Он придумывает новые дома». «Наверное, ему плохо у меня, – вздыхала Фекиля-апа, – крыша соломенная… Окна зелёные из-за плохого стекла… Он мечтает о новой избе, может быть, даже из трёх комнат, как у нового председателя». Но разве о таких домах мечтал Тимер?

Прошли годы, и когда в газетах, по радио начали сравнивать её сына с поэтами и художниками, сердце Фекили-апа залила горячая радость и вдруг почувствовала она, что ей давно хочется говорить про себя складными напевными словами, как в детстве – она помнит – на праздниках говорили слепцы. Это не были песни. Фекиля-апа их не пела, и не были стихи, как в газете, где строчки аукаются, как эхо на реке, когда она бьёт вальком бельё… Это были складыши, где слово тянется к слову, как маленький кутёнок за кутёнком, жёлтый утёнок за утёнком, складыши, полные восхищения этим миром, его молниями и белыми лилиями на воде, горячим хлебом в печи и умными глазами коровы. Фекиля-апа стеснялась этих длинных своих молитв, обращённых не к Богу, а, стыдно сказать, то к божьей коровке, а то и к бельевой верёвке, на которой сохнет рубашка Тимера, которую, может быть, он наденет, когда придётся погостить у неё. Складыши множились, запоминались. А не сочинять их не было силы – они сами лезли в её мысли, в её сны. «Что скажет Тимер, – думала мать, – если он послушает мои складыши? Я очень бы хотела, чтобы они ему понравились. Он стихи любит, может быть, мои складыши покажутся ему немного стихами, как маленькому ему картофельные оладьи заменяли оладьи из дорогого теста? Послушал бы он их как-нибудь раз – и я бы постаралась забыть свои глупые складыши».

Правда, некоторые складыши были совсем грустные, и даже мрачные. Фекиля-апа никак не могла забыть свекольное поле, которое под ней перевернулось, и мужа, лежавшего возле порога в одной рубашке, хоть было тогда сыро и холодно. И лезли слова в голову, среди них «аракы-аракы-аракы»… – водка, водка… Обличительные складыши ещё более мучили её, но Фекиля-апа никому бы ни за что их не пересказала. А только радостные, полные любви, – они в её голове словно отдельное место занимали. Они истомили Фекилю-апа и, наконец, однажды она не выдержала.

«Розе расскажу, – решила она. – Тимеру – боюсь… Он образованный, высмеет меня, а Роза только восемь классов окончила, она не будет смеяться над матерью. Если ей понравятся, пусть перескажет Тимеру. А если Тимер засмеётся, он засмеётся не при мне». И в один из вечеров, подоив корову и поставив вариться суп, она завела дочь в чулан и в полумраке прочитала складыши.

– Ничек? – спросила. – Как?..

Роза ожидала чего угодно от матери в чулане – порки за ослушание, секретного рассказа о кознях новой председательской жены, признаний в сердечных делах, но только не складышей, горячего шёпота матери о небе и красной утренней реке, о коровах и свирели, о родной улице и звёздах… Роза всплакнула – ей очень понравились нелепые складыши матери. Она тут же их переписала в тетрадку, чтобы показать Тимеру… И когда матери не было дома, прочитала брату.

Тимер выслушал, грустно глядя тёмными дымчатыми глазами вдаль, и ничего не ответил. Было видно – он не в восторге. В самом деле, что может сочинить неграмотная женщина? Даже если она мать Тимера, он не мог сказать: хорошо, если это плохо. Тимер вообще не признавал авторитетов… Роза огорчилась за мать, но решила ничего ей не говорить… Фекиля-апа подождала-подождала и смирилась. «Видно, чепуха на гороховом масле мне голову забила, – подумала она. – Надо забыть, и надо, чтобы дети забыли…»

Много лет прошло – ни дети, ни она ни разу не поминали длинные складыши Фекили-апа. Но вот горькие, обличительные мысли о водке до сих пор не давали ей покоя. Складыши забылись – горечь жила.

13

– Три месяца лежу, думала – все слова высказала… а оказывается, ещё осталось одно слово, – тихо зашевелила Фекиля-апа жёлтыми сухими губами. – Слышишь, Роза?..

Дочка склонилась над матерью.

– Скажи, скажи, любую просьбу выполню, – попросила она печально и ласково. И даже на стул присела.

– Ни разу не поминайте меня с водкой… И когда похороните, и на третий день, и на седьмой… И на сороковой… И через год… Поняла? Смерть отца вашего и свою… Вижу только от водки.

– Свою-то почему?.. – тихо удивилась Роза. У неё под глазами были синие тени от недосыпания.

– Потому, дочка… – Фекиля-апа немного отдохнула, чтобы продолжить разговор, закрыла и открыла глаза, – что Страшное горе вызвал во мне запой отца… И когда я заболела, врачи сказали – мой рак на нервной почве… Вот и прошу – на моих поминках чтобы не было ни капли водки. И родным, и братьям-сёстрам передай – мол, мать просила.

– Ладно, – согласилась Роза. – Только вот дяденькам, которые могилу роют… Которые хоронить-то будут… Им будет невесело.

– Пускай, – рассердилась Фекиля-апа. – В какие это времена похороны человека считались весёлым делом? А? Пусть не только мои похороны, а похороны самого наипустого человека на земле никогда не станут весёлым делом. Ведь это не скотина – человек…

Роза смутилась, не те слова у неё вырвались.

– Я только хотела сказать, теперь все угощают этих дяденек водкой… Все люди так делают.

– И плохо делают, – возразила мать еле слышным, но суровым голосом. – Это идёт поперёк обычаев предков… – Она помолчала. – Господи!.. Не мне, конечно, менять сегодняшние привычки, поучать людей… Я об одном прошу – на моих, моих поминках не пейте. А там, как хотят. Скажи, не могу, мол, завещания матери нарушить… Деньгами дай. Накорми хорошенько. Угощения не жалейте. Чаю заварите с душицей, меду достань, чтобы не простудились на кладбище… Мёд в чулане, душица висит над дверью чулана. С табаком не перепутай – там старые листы для Тимера… хорошо хоть, сынок курить бросил…

Она что-то ещё бормотала, думая свои последние думы. Роза тихонько всплакнула и пошла заниматься домашними делами. Часы стучали на стене.

Фекиля-апа смотрела на чёрные стрелки и горестно размышляла о том, что водка страшнее рака. Рак погубит её, но водка ещё тысячи и тысячи людей погубит. Только бы не её детей. Правда, они не