В родном доме - Гарай Рахим

– Нет, сынок, – ответила Фекиля-апа. – Я ведь уже умерла. Ты разве не слышал об этом? Я ведь уже три дня, как умерла, и теперь под землёй лежу, рядом с твоим отцом. Нас разделяет всего метр земли. Но разговаривать можно.

– Вот ка-ак, – протянул Тимер. – Но почему же я не знаю, что ты умерла? Разве телеграмму мне не отбили?

– Не знаю, сынок. Я ведь уже мёртвая, откуда мне такие вещи знать?

– Значит, телеграмма ещё не успела дойти, – вздохнул Тимер и стал считать на пальцах. – Пока в район передадут… пока в Казань… пока из Казани… вот уже три дня. Надо ведь, наверное, памятник поставить над вами, мама? А? Как лучше, отдельный тебе и отцу, или на двоих один?

– Одного хватит, сынок. Мы уже об этом с отцом поговорили, и он согласен: пусть, говорит, на двоих один. Так даже лучше.

– Хорошо, мама. Вот выйду из больницы – и такой памятник отгрохаю! Я ведь архитектор…

Тут он почувствовал, что внутри его тела перемещается какой-то посторонний предмет. «Трубка с лампочкой! – понял Тимер. – Интересно, горит уже или не горит? Я даже не ощутил, как она в рот вошла…»

Да, действительно, то, что перемещалось в эту минуту в его бронхах, было трубкой бронхоскопа. Тимер подумал – сейчас его стошнит, и трубка выскочит, потому что это неприятно, когда внутри тебя копошится железная пулька. Но его не тошнило. Тогда он вспомнил – можно руками вырвать. Левая рука свободна, но что же это, она как чужая, лежит рядом с бедром и хоть режь её на кусочки – не слушается… «Вот уже и рука моя меня не слушается, – обиделся Тимер. – Вы что, из меня робота сделать хотите?»

Но в это время откуда-то издалека, словно с облаков, донёсся шёпот: «Он просыпается… Просыпается… Укол в вену…» Тимер ощутил, как чужие ловкие пальцы сжали его левую руку, стальная прохладная игла вошла в вену, и Тимер снова вспомнил, что рядом лежит мать.

– Мама, извини, мне тут какую-то трубку внутрь ввели, и я немного отвлёкся.

– Ничего, пусть проверяют, сынок, – отозвалась мать. – Хорошо, когда вовремя. Вот я не проверилась вовремя у врачей, а потом уже было поздно.

– Что теперь об этом? – сказал Тимер, словно они разговаривали о вещах обыденных. – Это так, но что теперь об этом? Ты уже умерла, и говорить об этом нет никакого смысла. Давай лучше продолжим начатый разговор, моя милая. О чём мы говорили?

– О памятнике, сынок.

– Да, да… – Тимер вспомнил. – Я ведь уже большой архитектор, мама. Я на вашу могилу такой памятник поставлю! Нет, он не будет из чёрного мрамора, внушающего ужас и почтение. А ты помнишь на песчаной горе, за нашим огородом, огромные серые камни? Они торчат на склоне, подобно наростам на стволе берёзы! Вот из такого камня я и вырублю вам памятник, мама. Когда я был маленьким, я пробовал взять их пилой – они внутри белые-пребелые, как сахар. Это сверху только они тёмные – из-за дождей и ветра, а внутри белые. И мягкие. Их вполне можно распилить ножовкой. Я теперь сильный, я распилю. Я вырою один из этих валунов и – он закувыркается с горы. Конечно, плетень повалит, но я потом подниму плетень. И там, посреди огорода, вырублю вам памятник. Упрошу колхозного тракториста – и перевезу на кладбище…

– Не делай из большого камня, сынок.

– Почему?! Пусть все видят – это мои родители.

– Тяжело тебе будет устанавливать его.

– Да ну!

– Если камень будет огромным, придётся тебе бутылку ставить трактористу. А я не хочу, чтобы из-за меня водку пили…

– Я ему хорошую книгу подарю – Корбюзье. Он не откажется – красивая толстая книга. Рублей десять стоит. – Тимер продолжал. – Конечно, я не буду ставить безобразно большой камень. Надгробный камень должен быть скромным, но не таким скромным, чтобы его не замечали, ботинки на нём перешнуровывали. Я вам сделаю лучший памятник – средней величины.

– Ты что-нибудь напишешь на нём, сынок?

– Он будет четырёхгранным, мама. Чтобы на все четыре стороны света смотрел. И на всех ваших четырёх детей. А что я напишу? Очень немного. На одной грани, северной – фамилию, имя, отчество отца, год рождения и год смерти. На противоположной южной – всё о тебе. На плоскости, которая смотрит на восток, напишу четыре слова: «ВАША ЖИЗНЬ – БЕГУЩАЯ ВОДА».

Я вырежу эти слова глубоко в камне, и когда солнце будет всходить, лучи его зальют красным золотом эти четыре слова, будут говорить о том, насколько чистой и искренней была ваша жизнь, а когда солнце повернёт к полудню, в углублениях букв возникнут чёрные тени, и люди поймут, как быстро прожурчала она. А на той стороне, которая обращена на запад, я нарисую волны. Как будто здесь родник. Каменные волны этого родника будут шевелиться в вечернем сумраке, предвещая вечную жизнь и вечный покой. А над памятником будет кружиться шар звёзд…

… Постой, кажется, иглу из правой руки вытянули. И стальную пульку с фонариком давно из груди вынули. Зачем она нужна, когда у меня у самого в груди рана источает свет… Тимер открыл глаза и увидел, как из комнаты выходят люди в белых халатах. Подошли два здоровенных санитара с носилками. «Я сам, сам…» – пробормотал Тимер и, словно пьяный, едва перебрался на носилки, его понесли. Вот и его палата. На столе чертежи бани. Медсестра накрыла Тимера одеялом и попросила полчаса-час не спать. «Нельзя», – сказала она. И подмигнула. И улыбнулась. Но глаза у Тимера неудержимо смыкались. Он, превозмогая слабость и дремоту, спросил у неё о чём-то, она что-то ответила. Потом, на следующий день, Тимер, как ни пытался вспомнить, о чём они говорили полчаса, решительно ничего не мог вспомнить. Наконец медсестра, посмотрев на часы, ушла, и Тимер мгновенно потерялся…

16

Он проспал весь день, до семи часов вечера. К нему никто не входил, его не тревожили. Он не завтракал и не обедал, и проснулся от голода. Но сразу подняться не смог – в голове плескался туман, руки и ноги ныли. Глазные белки казались тяжёлыми, как какие-нибудь шарики от подшипников, с трудом ворочались. И очень, очень хотелось пить, рот высох, как широкий ремень.

Тимер увидел – рядом на тумбочке стоит стакан с розовой водой. «Какие заботливые медсёстры!», протянул руку и, стараясь не расплескать ни капли, сдерживая жадность, чтобы продлить удовольствие, мелкими глотками выпил клюквенный сок. И снова уронил голову на подушку,