В родном доме - Гарай Рахим

– Опять взыграл, – бормочет Фекиля-апа. – Стоит шевельнуться – начинает, как змея, играть. До самого горла огнём поднимается. Пока снова не лягу, он не успокоится. Ну никак. Вот нечистая сила!..

Полежав, она снова просит усадить её. Ей хочется видеть дом, хотя бы вот так, сидя. «Когда лежишь на спине, – объясняет она, едва шевеля губами, Розе (а может быть, ей кажется, что объясняет, а сама только думает?) – когда навзничь ляжешь, глаза видят один потолок. Три месяца ведь уж лежу. А когда сядешь – весь дом видно, и дверь видно, и вешалку возле неё, старый брезентовый плащ мужа… И дощатую полку над ней, крем для сапог… а ещё видно другую дверь – в переднюю ведёт… Стол и старый диван… Помню, пружина вырвалась – и Тимер стрелял в потолок при помощи этой пружины, используя вместо пули кусочки сырой картошки… И ещё видно угол печи. А вот чело печи не ухвачу… надо голову повернуть… А голову повернуть сил нет».

– Роза… доченька… – она страдальчески скашивает глаза влево. – Роза… – Ей хочется увидеть устье печи, огонь под котлом.

Дочь подходит и привычно поворачивает чуть влево лежащую на подушке голову матери.

– Эйе… – шепчет Фекиля-апа, – так… – и, собрав все силы, устремляет взор на чёрное нутро очага. Да, да, она всё различает. Полукруглый свод… Закопчённые кирпичи… Каждый день, каждую зорьку, принеся со двора, из-под навеса, мелко нарубленные, сложенные ещё летом сухие дрова, Фекиля-апа разжигала в этой дыре огонь. Над устьем печи – ниша, в ней сохнут шерстяные варежки. Фекиля-апа всегда надевала эти белые варежки, выходя во двор за дровами. И когда шла по воду в студёные дни, надевала, и когда выбегала присмотреть за скотом. Зайдя с мороза, она и нос утирала этими варежками. Вот уже три месяца, как эти варежки при ней никто не надевает. Хоть бы раз использовали, неужто руки не зябнут? Словно котята, забравшиеся погреться в нишу, лежат они белые, сирые, и не шевелятся вот уже три месяца…

Вдруг Фекиле-апа показалось – в печи красные языки огня. Они бегут изнутри, ласковые и бесшумные, и в лицо больной женщине ударяет мягкое, нежное тепло. «Тепло очага – это тебе не электрическое тепло, – думает Фекиля-апа. – Посидишь возле электрической плиты, голова начинает болеть, тошнит. А тепло углей – совсем другое. Нет ничего мягче и заботливей, чем тепло горящих дров».

Воображаемое пламя в печи отгорело. И на дне устья, посапывая, улеглись красные угли. «Самая пора блины печь… Я люблю печь блины на молодых углях. Особенно вкусно получается! А ещё можно такие угли в большой чугунок засыпать, старой сковородкой прикрыть. Они погаснут, не рассыпаясь, сохранив блестящие грани. И потом как хороши эти угли для самовара! Пять-шесть кусочков – и на тебе, за минуту вскипятят самовар. Хорошие угли… – Продолжала любоваться женщина невидимым огнём. – Никакого тебе угара, потому что сейчас самый шумный жар. А минут на двадцать замешкаешься – пропадёт твой уголь, в золу превратится. А зола – она ни для выпечки хлеба, ни для супа не годится. Только зубы чистить. А вот если успел угли отгрести направо, в маленький очажок, в глубине кирпичи остаются тёмно-красными, аж горят, задень кочергой – искры. Теперь хоть хлеб туда… хоть картошку накидай…»

Фекиля-апа достала из-за печи кочергу с деревянной ручкой и, радостно морщась от жара, выгребла угли. «Вот так будет лучше, сюда их… Когда под котлом много потрескивающих, огненных комочков, быстро нагревается вода для скота… Корове тоже хочется тёплой воды зимой».

Она потянулась было к посудной полке, чтобы взять ковш и добавить воды в котёл, как внутри у неё что-то словно порвалось… Горячим истекло… И она сникла от слабости, уронив голову на грудь.

Услышав её стон и шорох упавшей из-за головы подушки, дочь Роза метнулась к ней из соседней комнаты и уложила мать навзничь.

«О господи, – подумала Фекиля-апа через час, когда боль в животе утихла. – Неужели мне больше не суждено никогда печь натопить? Мир волшебный, несть числа твоим усладам и удовольствиям! Считать не сосчитать, пальцев не хватит, и среди них самое большое наслаждение, как я теперь понимаю, – топить печь. Сколько раз я дрова морозные заносила, сколько раз лучину поджигала, сколько раз, надрывно кашляя, кочергой по раскалённой печи скребла! Разве подумала я хоть раз, что это самое удивительное дело – хлеб печь, супы варить, сухари сушить. Разве могла я предположить, сотни и тысячи раз совершая однообразные движения у этой каменной горы, что когда-нибудь пожалею о невозможности ещё раз заглянуть под её щедрые своды? Почему раньше я не понимала, что это счастье?

Да потому, что времени не было остановиться и как бы со стороны посмотреть. Утром – утренние дела, днём – дневные, вечером – вечерние. Дети, куры, корова, муж, полы, суп, огород, вода, утюг, колхоз, огород, куры, корова, полы, дети… Слава богу, здоровье у меня было. Сил хватало на всё. А вот времени посмотреть со стороны и понять, какое это счастье – обычная печь, времени не было ни минуты.

А вот теперь – всё наоборот. Здоровья не осталось, сил нет, зато времени свободного много. Да и его много ли? Скоро кончится. Ещё день, два, неделя… Но уже нельзя сказать, что его много. Это я зря сказала…»

12

Да. Фекиля-апа в последние недели разговаривала только сама с собой. С детьми она уже раньше поговорила, со всеми, кроме Тимера, за руку попрощалась. А Тимеру через родных наказала передать, чтобы лежал в больнице… Ему жить надо, совсем молодой. И в то же время очень, очень хотелось увидеть его.

«Если бы силёнки были… Всё равно помирать… Сама бы к нему потихоньку съездила, – думала Фекиля-апа. – Встала бы ночью, когда все спят, и на попутную… Но не смогу. А ему нельзя. Ладно уж, если нет возможности обнять его на прощание, я попрощаюсь издали с ним… Так можно, говорят старики».

Фекиля-апа всех детей своих любила одинаково: и картошку поровну, и гусятину, и молоко… Но к Тимеру всё-таки относилась чуть иначе. Она скрывала это даже от самой себя, но, как говорят в народе, на малый кончик иглы она была ближе к нему… Во-первых, она его никогда не ругала – как посмотрит в его чёрные внимательные глаза, так и руки опускаются. А во-вторых, она