В родном доме - Гарай Рахим

Зачем вы улыбаетесь? – говорил Тимер невидимым оппонентам и своему гнусному внутреннему голосу. – Чему вы улыбаетесь? Ещё Тукай писал:

Есть баня телу, нет бани – душе…

В наш век, загромождённый трубами в воздухе и трубами в воде, заражённый радиацией, химией, в наш век, замороченный грохотом транспорта и радио, в наш век суеты и спешки, когда пот обжигает глаза, в наш чёрный железный век так хочется иногда в баню… не в ванну, а в баню! Где не только тело очищается, но и душа…»

Тимер подошёл к столу. «Чего же ты тянешь? Ты уже полгода мучаешься над проектом бани. Работай, жми дальше! Ну!»

Тимер сел за стол, расправил листы. Он хотел показать их давеча своим друзьям, но решил, что ещё рано. Надо так начертить, чтобы ахнули все перед дерзостью и красотой мысли Тимера, и напрочь забыли, что он болен… Нет, я не собираюсь делать сверхпрекрасное архитектурное сооружение многомиллионной стоимостью, не собираюсь стать лауреатом премии Бани. Но я хочу, чтобы городские люди получили удобную, светлую баню, где у них отдохнёт душа и оборванные мысли продлят своё русло, и человек поймёт что-то такое, чего не мог понять в спешке и копоти. Конечно, баня – не Город Наций, хотя в ней все равны – короли и рабы, белые и чёрные, и почему бы не назвать баню – Домом Наций? Кстати, именно в банях можно было бы решать многие международные распри… А для этого нужно, чтобы человек снял одежды и забылся, как на райском сочно-зелёном, несинтетическом лугу…»

Тимер только в работе находил успокоение. Когда мысли одолевали его, мысли горькие и страшные – о матери, о своём собственном завтрашнем дне, – он прижимал слева уголок ватмана настольной лампой и брался за карандаш и линейку.

Так было и сегодня. Он чертил, он думал, он менял листы, он тёр ластиком и сдувал серую пыль на пол. «Конечно, баня – не ханский дворец, но всё же она не должна быть подчёркнуто убогой. Ведь сюда придут за чистотой – чистотой тела и чистотой мысли. Моя Баня должна всем бросаться в глаза – среди прочих зданий прокуратуры, суда, исполкома, библиотеки… Ибо – чем она не прокуратура или суд? Чем она не исполком и чем она не библиотека? Во-вторых, она должна быть татарской, потому что автор её – татарин. То есть моим родственникам она должна понравиться по каким-то трудноуловимым признакам больше, чем, например, украинцам, – они себе пускай сами строят свои бани… В моей – берёзовые стены, ах, белая берёза – ак каен! Только жаль, горисполком места даёт мало… Как тут уместить бассейн и душевые, раздевалки и чайную комнату?»

Тимер чертил и усмехался, представляя, как Мардан-абый станет возражать. Он скажет, что так баню никто не строил. Ни древние булгары, наши предки, ни древние финны, наши предки-соседи, не говоря о теперешних финнах с их знаменитой сауной. Но Тимера защитят Миндуп и Русти. Они историю булгарских и финских бань знают в пять раз лучше Мардана-абый.

Конечно, если баня получится плохой, – а это выяснится, когда её построят, – первым шею намылят в ней Тимеру! А следом – его защитникам! Но Тимер уверен – баня будет славной. Иначе бы он не чертил её в больнице – зачем ему, кашляя кровью, отдавать свои силы чёрт знает чему?..

Тимер, шатаясь, поднялся из-за стола, подошёл к окну. Под окном росли большие ели с изогнутыми сизыми лапами. Стволы берёз шелушились – подступала весна. Щёлкая, как ногтем по газете, падала с крыши капель. Первая в этом году капель, которая родит ручьи и раздует Казанку, как Волгу, а Волгу превратит в море… Во дворе бродила свора собак, кормившихся остатками больничной еды. Если больные выздоравливали, то они ели больше, – собакам доставалось меньше и они становились злыми, часто лаяли и дрались. Но весной собаки возле больницы обычно сыты, и если дерутся, то лишь из любовных соображений…

«А в самом деле, зачем мне это надо? – подумал Тимер. – Ведь я могу сделать наивные глаза и вычертить заурядную баню – и ничего, её примут. Друзья удивятся и простят… А враги обрадуются: и этот – наш, не разыгрывает умника. В самом деле, проблема номер один – как жить? Притворяться глупее себя и безболезненно просуществовать до конца жизни, ни с кем не ссорясь (с глупыми людьми никто не ссорится)? Или наоборот – делать вид, что ты умнее, чем есть на самом деле? И постоянно внушать это другим? Но ведь смеяться будут. Умные люди – поняв, что ты притворяешься более умным, чем ты есть, а глупые – из инстинкта самозащиты, когда не хочется верить, что рядом живёт и пьёт ту же воду очень умный человек… А вместе с ними и все остальные начнут смеяться – не слишком умные и не слишком глупые, основная масса. И станешь ты посмешищем, как Мардан-абый. А ведь он не дурак. Просто хотел казаться умнее себя. А вдруг он на самом деле на голову умнее себя? Себя, привычного нам? Вдруг он привык в прошлые десятилетия казаться сереньким, правильным, а сейчас хотел бы выпрямиться, а мы уже не верим, что у него рост выше – и смеёмся? Значит, ничего нельзя откладывать. Какой ты есть – таким и живи. Если умный – делай работу, как умный. Потому, что ты служишь родине, людям. Может быть, Город Наций мне не по зубам? Да и Баня? А? Настоящая Баня, куда захотели бы пойти все нации. А?..

Но с другой стороны, – задумался Тимер, глядя на собак во дворе, – при большом старании можно и нарастить свой ум. Ум как печка – надо добавлять и добавлять знаний, тогда он будет светить и греть больше. Или как та же собака – если не держать на привязи, собака добрая и внимательная, а если держать на привязи, только лает, становится глупой и злой…»

Сравнение ума с собакой позабавило Тимера. Но он, нахмурившись, вернулся к столу: «Тебе уже под тридцать, а всё ещё ребячество не проходит. О тебе слава идёт как о талантливом архитекторе, народы мира ждут твоей бани, а ты смотришь в окно и подмигиваешь собакам. Тебя дома ждёт твоя жена с ребёнком, а ты сам как ребёнок. Не возьмёт же тебя твой ребёнок на руки и не скажет: «Вот карандашик… возьми его и вот тут сделай чирк-чирк… а теперь вот тут…

Работать надо, мастер!

Удивительное дело – когда Тимер начинал