В родном доме - Гарай Рахим

таинственным образом сближало. Может быть, изливалась нежность, которую они привыкли отдавать дочери – и вот её нет. При ней они стеснялись многого, а теперь без неё жена могла стелить постель, улыбаясь Тимеру, и ласковый ветерок, рождённый тонкой голубой сорочкой жены, кружил голову. Тимер и его жена поминутно смеялись, как смеются дети, когда хорошая погода и никто их не обижает. Однажды он включил настольную лампу и поставил её на пол, чтобы видно было лицо жены, и в то же время не падал резкий свет, от которого почему-то стыдно.

– Пусть сегодня так, – сказал Тимер, – пусть свет идет снизу вверх. Природа почему-то устроила: солнце светит сверху… луна… фонари над головой… А я хочу сегодня, чтобы всё наоборот. И чтобы мы любили друг-друга, как никогда ещё не любили…

– Я тоже…

Они накрылись мягким стёганым одеялом. Лампа стоит на полу, и между полом и стеклянным её абажуром – прозрачная туча бабочек. По стенам носятся тени. Загадочный свет озаряет дом – стулья, ножки стола, нижнюю половину книжного шкафа, где стоят тяжёлые толстые книги с золотыми буквами на корешках…

– Мы сегодня живём в странном мире… – шепчет Тимер, гладя пальцами смуглое красивое лицо жены. – Неужели это ты и я?

– Это не я… – смеется она. – А тебя я узнаю.

– Нет, это я – не я, а тебя я узнаю… Тебе восемнадцать лет, как тогда, когда я тебя встретил.

– Если мне восемнадцать, как же моей дочери десять?..

– И мне восемнадцать. И дочери нашей скоро будет тоже восемнадцать. Но, даже выдав её замуж, мы не покинем наши восемнадцать и никогда не поженимся. Останемся беспечно влюблёнными. Мне повезло с тобой.

– Но ведь у нас печати в паспортах…

– Они квадратные, а во Вселенной признаются только круглые, как солнце, печати!

– Но… если мы не женаты… как мы можем лежать вот так, рядом… да ещё опустив зажжённую лампу на пол? – Она обняла его и долго молчала. И вдруг тревожно спросила. – Тимер… а ведь когда-нибудь один из нас первым умрёт. Я или ты, кто-то первым должен будет умереть. Обидно в восемнадцать лет умирать… Но если это будешь ты – я не выдержу.

– И я, – ответил Тимер. – Если ты раньше… я тоже… Тут надо что-то придумать. Оставшемуся будет очень трудно. Что же тут придумать? Какую хитрость? Мы так любим друг-друга, неужели не сможем что-нибудь этакое придумать против смерти? Мне лично не хочется умирать раньше тебя, а без тебя мне жить не захочется.

– Знаешь, что я придумала. – Жена приподнялась на локоть и сурово посмотрела в глаза. – Давай вместе умрём.

– Сейчас? – задумался Тимер.

– Нет, – сказала она, смеясь. – Сейчас ещё рано. Да и причин никаких. Ни я, ни ты не больны. Ни от чего не страдаем. Мы доживём до сорока, или даже до семидесяти. И вот тогда…

– Ты хочешь сказать, в тот день, когда умрёт один из нас, другой покончит с собой?.. – Он помолчал. – Конечно, можно. Но философия самоубийц – самая дрянная философия… чёрная религия.

– Это так. Но во имя любви… чтобы не мучиться, оставшись в одиночестве… Книги про это написаны. Даже у Маркса дочь и зять покончили с собой.

– Их нельзя сравнивать с нами, – возразил Тимер, с досадой думая, что шутливый разговор зашёл далеко. – Другая эпоха, другие социальные условия. И вообще, в этой философии – слабость человеческая.

– Я из-за этого и сказала… Если я потеряю тебя – я ослабну, и зачем мне жить?

– Нельзя так, багрем[12], дорогая моя… Самоубийцы только потому кончают с собой, что не видят дальнейшего пути. А если посмотреть иначе… взять да, например, лампу переставить – вот она, дорога дальше. Люди сами себе придумывают сложные ситуации. Не надо.

– Значит, и о смерти не надо думать?

– Конечно. Не думать, не разговаривать. Нам нельзя пропагандировать философию смерти. Хотя бы потому, что мы – герои литературного произведения. Прочтут книгу о нас критики, захотят поставить в ряд положительных героев, а как поставишь, если мы призываем умирать каждого, кто потерял любимого или любимую?.. Нет, литературе нашей страны нужны другие герои. И нашей татарской литературе тоже.

– Почему ты о какой-то книге заговорил?

– Я шучу… Я люблю тебя, мин сине яратам. Жизнь прекрасна. И тот, кто останется на земле после смерти одного из нас, будет рассказывать новым поколениям, какого любимого человека потерял, и тем самым продлит нашу любовь… Разве нам было плохо?

Лампа на полу светила таинственно. Старинные книги сияли золотом. Новый красный стул плыл как туча… с четырьмя молниями.

– Да, да… красивые вещи приносят нам наслаждение. Я куплю ещё что-нибудь…

– Ты сердишься?

– Почему?!

– Вспомнил про вещи… Я с тобой готова жить на голой земле.

– Я не сержусь. Я действительно так считаю – человек должен украшать жизнь, чтобы она была ещё замечательней. А разговоров про мещанство я не понимаю. Это совсем другое.

– А что это такое?

– Когда человек испытывает счастье не от того, например, что у него хороший телевизор, сочный цвет, богатый звук… а только от того, что у него сосед профессор, так вот – у него тоже такой телевизор! Вкусы, вкусы… Я думаю, мы у нашей дочери воспитаем тонкий вкус.

– Главное, пусть она станет человеком, – вздохнула жена.

– Но это зависит от нас!

– Но ведь есть ещё школа… Друзья… Улица… Улица подальше… Радио… Телевизор…

– Книги. Природа. Природа воспитывает в человеке только хорошее. Деревня. А вот город…

– Но ведь в городе твоя архитектура? Разве она не воспитывает?

– Должна… Я говорю «должна», потому что в ней бывали ошибки. Это ведь не рисунок, нарисованный мелом на доске, – взял да стёр. Эти дома остались – уродливые, помпезные, высокомерные или, наоборот, серенькие, приниженные… Страшно, когда ничего не остаётся от национальных традиций. И ещё страшнее – примитивизм, потому что ему легче живётся во все времена, чем талантливой необычной конструкции. Я считаю поддержку примитивизма политической ошибкой, потому что примитивные коробки представляют перед всем миром наше общество как безграмотное, бесталанное, не имеющее ни прошлого, ни будущего. И это происходит не потому, что у нас нет гениальных архитекторов, а только потому, что некоторые руководители считают примитивизм сегодня не самой главной проблемой. Мы, мол, и в этих коробках проживём! Было бы во имя чего!.. Мол, это же временно. И не думают о том, что цемент от времени только крепнет, здания потом не снесёшь. Да и люди привыкают. Вот и растут города – унылые, из серых кубиков. И возникает у руководителей на местах новая философия: