В родном доме - Гарай Рахим

– Ну, Русти, скажи и ты пару слов, – попросил Тимер.

– Откуда новости в наше время? – грустные глаза Русти притаились за толстыми линзами очков. – Нет их. А просто так разговаривать, как вы, не умею я. Вот и слушаю с удовольствием. А насчёт женщин и вовсе нет новостей. – Глаза у него стали ещё грустней, прямо трагическими. – Может быть, никогда их уже больше не будет. Не женщин, а новостей, имею я в виду.

Это он так нескладно шутил. И друзья разом засмеялись. Они всегда смеялись над неумением Русти пошутить и его трагическим видом. Русти не обижался, он тоже улыбнулся. А что ему было обижаться, если в другой области жизни – в работе своей – он был гигант. Порученный ему архитектурный проект обычно выполнялся быстро, с блеском и принимался на ура, так что он вполне мог и не уметь шутить.

«Это самое главное – делать успешно своё дело, – подумал Тимер. – Каким бы оно ни было трудным, главное тут – не сорваться. Можешь с улыбочкой ходить, можешь на здоровье жаловаться, это никому не интересно, но работу должен вытянуть. Пот обжигает спину, когда стоишь, раздумывая часами, над листами ватмана. Пот обжигает спину, словно кнутом тебя огрели. Но никто не торопит, не мучает тебя так, как ты сам. За эти годы я научился не жалеть себя, чтобы только дело шло. Приходилось не считаться с семьёй, женой, со здоровьем, со многими мелочами, которые хотели бы упорядочить мою жизнь. Относиться с ухмылкой лени к своему призванию я никогда не мог. Если уж я взялся проектировать дома, улицы, города, если я взялся указывать людям, как им лучше группироваться на земле, как слоями жить друг над другом, если уж я взялся быть их учителем и властелином (что с того, что жители домов, улиц, городов это не всегда осознают?!), то как я могу относиться к делу, как некий проходимец или циник? Хоть режьте меня, я на это не пойду. И Русти не пойдёт. И Низам. И Миндуп, Мин-дуп (по-татарски «мин» – это «я», а «дуп» – это по-русски, вроде бы, «дуб»). Так вот, даже Миндуп на это не пойдёт».

С улыбкой разглядывая своих друзей, Тимер восхищался ими. Он любил их, радость, вызванная их приходом, наполнила его всего, дошла до ушей, щёк… Собственно, это была радостная кровь. «Интересно, та ли это кровь, что течёт из легких? – подумал Тимер. – Неужели во мне две разные крови – чёрная, больная, и красная, радостная? Или кровь одна, но радость, жизненная сила уже не умещаются в моих рваных лёгких и бьют в горло, в уши, щёки и затылок? Но если это так, зачем мне эти излишки, зачем мне эта радость? Радость, за которую платишь кровью, – пусть её собака жрёт! Пролитая на войне кровь – совсем другое, там её можно проливать, не жалея, – потому что льётся она за ребёнка твоего, за жену, за мать-старуху, за отца… за Отечество… за передовые идеи гуманизма… А здесь что – чёрная жижа, полная бацилл. Нет, это другая кровь. Всё, и больше ни слова об этом, и думать больше не хочется!»

А тем временем Низам с Миндупом принялись спорить о недавно прошедшем собрании, где выступал Мардан-абый, старый архитектор.

– Выступление его было глупее пробки, – горячился Миндуп. – Дешевле копейки! Вредное было выступление!

– А ты зря на него полез. Лишнего, товарищ. Старикам нельзя так резко возражать.

– А зачем они так резко на нас наезжают? Проект Русти – отличный проект. А Мардан-абый, ничего не смысля в этом, берётся ругать его. Смешно! Безграмотный осёл, дитё ликбеза!

– Ошибаешься, – не улыбнувшись ни разу, отвечал Низам, как-то напрягаясь и становясь ещё более серьёзным, внушительным, – Мардан-абый человек очень даже образованный, учился в своё время в Москве. Он самый, я тебе скажу, образованный архитектор из стариков. Конечно, сам факт выступления такого почтенного человека против проекта Русти… талантливого проекта… – На секунду Низам замолчал, кажется, увидел муху в окне и, может быть, мгновенно определил её параметры. – Но с другой стороны, пенсионеры-старики не должны покидать собрание с горькой мыслью, что они никому не нужны. Есть в мире бесценная вещь, называемая тактом.

Миндуп толкнул приоткрывшуюся дверь.

– Во-первых, в нашем деле нет ни первой, ни второй стороны! Ни пятой, ни шестой! Истина одна, как игла, и одна у неё сторона! Мы творческие, как мне хотелось бы верить, люди! И для нас существует один вопрос: талантливо это или халтура? Во-вторых, в деле творческом для меня лично нет такого понятия «такт», а есть понятие «факт»! Ты мне факт подавай, хороший проект, тогда и будет с моей стороны такт! Ведь, если подумать, Мардан-абый за всю свою жизнь не выполнил ни одного проекта, которым можно было бы восхищаться! Он всю жизнь поучал других с трибуны. Он умирать будет – попросит поставить рядом с гробом стакан и графин. Всё своё образование он потратил только на это.

– Учителя тоже нужны… – буркнул Низам.

– Новый проект Русти, – перебил Миндуп, – как буря, сметает все бумажные проекты Мардана-абый! Грош им цена!

«Вот такой разговор мне нравится, – улыбаясь, – думал Тимер. – Ах, насколько же я истомился по творческим спорам! Их трёп я слушаю как симфонию! Однако здесь недостаёт голоса Русти. А уж Русти если скажет, так скажет, он не взвешивает слова».

И точно. Русти, не мигая, словно припоминая что-то очень грустное, пробормотал:

– Бросьте вы. Мне всё равно, выступал против меня Мардан-абый или не выступал. По мне, хоть пятнадцать Марданов выйди на пятнадцать трибун. С пятнадцатью графинами… Только время жалко, наше бесценное, золотое, алмазное. Ведь от этих выступлений мой проект не улучшится и не ухудшится. А там можно было бы кое-что улучшить. От одного взгляда на мой проект у таких людей, как Мардан-абый, начинают со стуком выпадать зубы. Почему? Да потому, что новизна моего проекта бьёт их, как дубина по зубам!

«Вот это уже в его духе, – отметил Тимер. – Грубо, зло. Тептяр с мишарем[6] вперемешку, грубый татарин с нежной душой! А я, крещёный татарин, кряшен, как я выгляжу со стороны? Шутник-рационалист, оптимист-меланхолик?..»

Русти помолчал и, поскольку после его слов смысла не было продолжать спора о Мардане, высокомерно бросил:

– Отличные вы парни, но что вы понимаете в бабах?.. Вот я вспомнил… если разрешите…

Он явно дурачил Низама. Потому что Низам, каким бы серьёзным ни казался, какой бы пост ни занимал, даже имея – по слухам – любовницу, оставался тем