В родном доме - Гарай Рахим

– Если успел, плохо. Хуже некуда, – медленно говорил профессор. Он был худой, высокий, с жёлтым лицом, в чёрной тюбетейке. – Дела будут скверными. Более тяжёлого положения не может быть. Там, где рак успел по всему телу распространиться, профессора не помогут. Это всё равно что позвать на помощь в больницу каких-нибудь шофёров, строителей, хлеборобов, архитекторов… Точно также бессильны оказываются профессора там, где рак уже перекинулся на другие органы.

Наверное, он, правда, не был таким знаменитым, как о нём говорили. А может, и сам болел? Как тут не заразиться.

– Вы что-нибудь попробуете сделать?..

– Там, где рак пустил корни по всему телу, делать нечего. Даже если заболеет сам профессор. Или даже самый главный из всех профессоров… – Врач грустно улыбался.

Опасения его подтвердились. Рак, начавшийся в желудке Фекили-апа, успел разбежаться по всему организму. Более того, рост опухоли дошёл до предела – четвёртой стадии. Это не первая, не вторая и даже не третья стадия – это четвёртая стадия… Четвёртая равносильна слову «смерть». Между раком, дошедшим до четвёртой стадии, и смертью нет никакой разницы. Они похожи друг на друга, как две капли воды из-под крана.

Профессор это сразу увидел, как только вскрыл грудную полость Фекили-апа. До операции он на что-то ещё надеялся. «Вдруг, – думал, – не успел распространиться, вдруг ещё смогу вырезать и выбросить этот самый рак…» Но его надежды не оправдались.

В груди у старухи болезнь расходилась вовсю. Уж много всего профессор видел в своей жизни, но и у него по телу поползла холодная дрожь. Доктор, цепенея, ощутил, что она свела ему колени и вышла через пальцы ног. Озноб всегда уходил из его тела таким образом. Начинается возле шеи и, пробив, как электроток, всё тело, выходит через пальцы ног.

Первой мыслью профессора было скорей закрыть всё это… Ему не хотелось видеть рак четвёртой стадии. Она вызывала у него, как всегда, дурноту и головокружение. И возбуждала бешеную ненависть к раку. Ненависть и бессильное раздражение, потому что делать тут было нечего. Смерть вторглась в организм живого человека, который ещё дышит, смотрит. Но уйти она уже не могла, потому что смерть не умеет уходить.

Находившийся внутри Фекили-апа рак, глядя на доктора, насмешливо улыбнулся. Конечно, профессор знал доподлинно, что рак не умеет улыбаться, но сегодня почудилось, что он улыбнулся. Доктор долго смотрел на него сверху вниз. Вокруг вертелись ассистенты в белых халатах, они снимали на фотоплёнку со всех сторон то, на что смотрел профессор. Но от этого никакого облегчения Фекиле-апа не было. И профессору. И Тимеру… И всем родственникам, односельчанам, соотечественникам Фекили-апа, всем, проживающим возле неё в этом мире, – никакого облегчения не было.

Профессор вышел из операционной и посмотрел на Тимера. Тимер сделал шаг назад и в сторону. Он измучился, ожидая в коридоре. Из-за постоянного страха, что мать умерла или вот-вот умрёт, он не чуял своих ног. «Если скончается, – думал он, – мне незачем больше жить».

Когда он услышал слова профессора, тёплые слёзы затмили глаза. Стало темно. Однако Тимер не зарыдал громко – он не мог при докторе. Слёзы текли и текли, разрушая окружающий мрачный мир. Они обжигали щёки, словно царапали. Капелька, закатившаяся в уголок рта, была, как в детстве, солёной и горькой, более солёной и горькой, чем любое на земле лекарство.

Профессор что-то объяснял и объяснял Тимеру. Состояние матери на первых порах улучшится, операционная рана заживёт, и Фекиля-апа скончается, когда дни склонятся к весне…

– Её надо скорее в село, в свой дом, – добавил доктор, – она захочет умереть в своём доме. Это нам всё равно где, а ей нет. Ей захочется в родных стенах умереть. Это для неё теперь единственное утешение.

2

Тимер так и сделал. Едва зажила операционная рана, он увёз мать в село. А приехав туда, и сам почувствовал недомогание. Присматривать за матерью осталась сестра Роза. Тимер с трудом добрался до Казани. Через два дня он был уже в больнице.

Первую неделю его мучили головные боли и высокая температура, но врачи уколами быстро сбили её. Вот только кровотечение из лёгких всё не останавливалось. Сегодня уже, считай, два месяца, как он в больнице, а на платке и полотенце у Тимера красные пятна.

В эту минуту к нему в палату зашёл врач. Этот врач был молодой, но тоже внимательный и разговорчивый.

– Ну, как настроение? – спросил он Тимера. – Айбат[2]?

– Среднее. Жаловаться, вроде, причины нет, и всё же настроение среднее.

– Кашляем? Кровь?

– Кровотечение никак не заканчивается.

– Ты не беспокойся. Процесс в твоих лёгких был очень сильным. Он не может раз – и остановиться. Мы его любым способом остановим, но лечение будет долгим. Лекарства все пьёшь?

– Все пью. Вернее, пью, какие дают. Иной раз некоторых лекарств не бывает. В эти периоды все пить, как вы понимаете, не могу…

– Лекарства надо все принимать! Нельзя делать перерывы. Иначе процесс будет сложно остановить. Это будет трудно и долго, однако я хочу этого добиться.

– И я. Я согласен лечиться до тех пор, пока совсем не выздоровею. Я вытерплю, не предамся грусть-тоске. Это очень трудно, но я постараюсь не унывать. Правильно я делаю?

– Да, «грусть-тоске», ты это… не раскисай. Для успешного лечения важно, очень важно! Сейчас на улице весна, капель пошла… Но ты не должен унывать.

– Я стараюсь! Бывает невесело одному в палате. Мочи нет. Но я стараюсь! Сам с собой разговариваю, сам себя успокаиваю.

– А о чём ты сам с собой разговариваешь? – Молодой врач пригладил свои волосы и глянул в окно. – Кызлар турында[3]?

– О маме… О том, что лежит она на смертном одре. О том, что умирает от рака желудка. Думать об этом ужасно тяжело, но я каждый день об этом думаю. И сам с собой об этом разговариваю.

– Из-за неё и плачешь?

– Да, и плачу.

Тимер вспомнил, как однажды ночью он вышел в коридор подышать. Там не так душно. Сел в тёмном уголке и заплакал. Не надо было, но он сорвался… Во второй раз, это совсем недавно, в палате, сел на койку, и слёзы полились из глаз сами собой. В этот раз ему особенно необходимо было – в груди возник какой-то комок, который вызывал сверлящую тоску. Казалось, только так он избавится от него… И правда, этот комок твёрдый исчез. А может, не исчез, а только смягчился.

– Как подумаю о маме, в груди твердеет комок, распирает.

– Лучше не