В родном доме - Гарай Рахим

и не занимался очковтирательством. Он умел и любил находить общий язык с абонентами, помогал им находить нужную литературу, и в библиотечной книге жалоб и предложений было уже немало записей с выражениями благодарности в его адрес. Но Гумеру казалось, что эта работа сковывает его возможности, что его талант, способности, знания не расходуются здесь даже наполовину. Он понимал, что ему можно и нужно приложить силы и в другой, более важной области, но не знал, в какой. Когда-нибудь Гумер всё-таки уйдёт из библиотеки, которая станет для него лишь ступенькой на пути вверх, к новым высотам. Так думал Гумер.

Странно, но и семья стала казаться Гумеру чем-то вроде временного явления, переходного этапа… К чему? Ему казалось, что вот-вот произойдёт нечто грандиозное и коренным образом изменит его жизнь, а Танзиля с Гумером с улыбкой расстанутся.

Стоп!.. А ребёнок?.. Сын?..

Этот вопрос продолжал буравить мозг Гумера. Он уже тысячу раз задавался этим вопросом и тысячу раз не смог найти на него ответ. Он даже пробовал в душе обратиться с этим вопросом к Фалине, на что она погрозила пальчиком и сказала: «Не вздумай оставить ребёнка сиротой!» Гумер повторил – опять же в душе – этот вопрос Танзиле, и супруга, пожав плечами, равнодушно обронила: «Поступай, как хочешь!..» Ничего себе! Вот так ответ! Получается, что родная мать как будто не озабочена участью своего сына, а совершенно посторонняя женщина готова защитить чужого ребёнка. Неужели эти две женщины и в действительности способны на такие ответы?..

Между тем сын учился уже в шестом классе, но не удосужился черкнуть хотя бы пару строк отцу, лечившемуся в далёком причерноморском санатории.

* * *

Домой Зину провожали в конце ноября. Через три дня после её отъезда Харзан зашёл в палату к Гумеру, держа под мышкой стопку тетрадей. При виде заветных тетрадей Гумер встрепенулся. Харзан молча положил на стол тетради.

– Гумер, – сказал он. – Заранее извиняюсь, если буду чересчур многословен. Как педагог я привык и люблю раскрывать мысль полностью.

– Не беда, – кивнул головой Гумер. – Я весь во внимании.

– Пока оставим в стороне эти тетради, вернёмся к ним попозже. Сначала хотелось бы поделиться с тобой некоторыми мыслями. Мне трудно говорить с тобой со всей откровенностью, потому что в вопросе любви, а значит, и в вопросе нравственности, ты человек чрезвычайно чистый, и вправе, учитывая мои отношения с Зиной, причислить меня… ну, скажем, к недобродетельным мужчинам.

– Нет, я не могу и не вправе давать такие однозначные оценки. Человеческие взаимоотношения слишком сложны. Чтобы вот так просто определить: это – добродетельно, а это – нет. Не думай, что я до такой степени сухой моралист.

– А ты меня не оправдывай, Гумер. Мои отношения с Зиной не таковы, я совершил измену по отношению к Рамизе и детям. Я почувствовал свою ошибку ещё во время первого танца с Зиной и шёл на измену, можно сказать, сознательно, за что никогда себя не прощу. Зина очаровала и ослепила меня своей нежностью, одухотворённостью. В то же время именно благодаря этим качествам она открыла мне глаза на некоторые важные вещи. За эти полтора месяца, проведённые с Зиной, я совсем по-другому, по-новому стал видеть собственный образ жизни. Она пробудила во мне желание лучше знать истоки духовного богатства человека, окунуться в волшебный мир поэзии, литературы, искусства. Теперь я смогу, не изменяя любимой науке, ни в коем случае не во вред ей, приобщиться к сокровищницам мировой культуры. Более того, я постараюсь привлечь к культуре и Рамизу, уговорю её поступить в институт и получить высшее образование, как бы это ни было трудно. Я приложу все силы для того, чтобы и детей приобщить к миру искусства, культуры. Вот какие желания пробудила во мне Зина. Ты, наверное, удивишься, если я скажу, что она помогла мне ещё сильнее полюбить свою жизнь и детей. Может быть, она и не хотела этого, но я невольно сравнивал Зину и Рамизу и убеждался, что Рамиза на голову выше, лучше её, что я люблю Рамизу и буду счастлив только с ней. Однако я совершил ошибку, сравнив таким прямым способом мою жену с другой женщиной. Не так надо испытывать жену. Ведь я и до встречи с Зиной должен был понимать, что не следует отрываться от мира искусства и становиться сухим «доцентом-процентом», и что жена моя – чистейший ангел, и что ей надо учиться дальше, и ещё много чего я должен был понимать, но, увы, не понимал, не знал, не видел: хоть режь меня на кусочки. А почему так получилось? Потому что я, как и всякий ребёнок, не родился эдаким ангелочком, а рос, уже имея в генах и крови следствия многих ошибок и бед человечества. В нашем воспитании наряду с любовью, самоотверженностью и добрыми делами неизменно и незримо присутствуют следы чьих-то давних проступков и предательств. Я отнюдь не хочу таким образом оправдываться, Гумер. Да и как мне оправдаться перед Рамизой? Это невозможно. Она никогда не простит мне измену. Поэтому я вынужден совершить по отношению к ней двойное предательство: ничего не сказать о моей связи с Зиной. Это будет моя первая и последняя ложь. Рамиза никогда не узнает о моём падении, хотя в народе и говорят, что шила в мешке не утаишь. Но эта поговорка к данной ситуации не подходит. Народ выдумал эту поговорку из лучших побуждений, но, к сожалению, в жизни она далеко не всегда срабатывает. В этом бездонном мешке под названием «Жизнь» валяется много проржавевших или полностью сгнивших шил, одно из которых отныне будет моим и тихо-тихо сгниёт. Так будет лучше и для меня, и для Рамизы, и для детей.

Жизнь моя идёт своим чередом, и моя измена не выбьет её из накатанной колеи. А вот твоя жизнь, Гумер, намного сложнее. Не сердись, я буду говорить прямо и только правду. Попробуй рассудить трезво и ответить на вопрос: кто же ты такой? Работа тебя не удовлетворяет, то есть ты своим трудом не приносишь обществу той пользы, которую мог бы принести. Твои отношения с семьёй довольно прохладны. У тебя нет испытанных в горе и радостях друзей, ты вбил себе в голову образ Фалины как некой чудотворной иконы и по-язычески преклоняешься перед ней…

Гумеру показалось, что его ударили вдруг дубиной по голове… Нет!.. Он не позволит так отзываться о Фалине!

– Харзан, – сказал Гумер, стараясь сохранить спокойствие, – ты можешь что угодно говорить обо мне, но, пожалуйста,