В родном доме - Гарай Рахим

не менее сущим ребёнком, когда речь заходила о женщинах. Каждый анекдот, каждый слегка фривольный разговор о женщинах он слушал, подавшись всем телом вперёд. И совестно слушать, и хочется. И на этот раз он попался с первой же секунды. Покраснел, кашлянул.

– Да, да? – сказал Низам и сел, как школьник, соединив колени, даже волосы пригладил. Миндуп, Тимер и Русти переглянулись, смеяться было нельзя. Игру надо было довести до конца.

– Я рассказывал тебе, – начал Русти, повернувшись к Миндупу, который, конечно, ничего подобного не слышал от Русти. – Помнишь? О той женщине… на пляже…

– А-а, о той женщине?.. Вот такой ширины?! – подхватил Миндуп, широко раскидывая руки. – Да, да, рассказывал. Ну-ка, расскажи ещё раз. Я ещё тысячу раз послушаю, не надоест мне эта женщина!

Низам заёрзал на стуле. Он искренне верил в безнравственность своих друзей. Может быть, даже завидовал, хотя стать таким не позволяли ему должность, воспитание, здоровый деревенский характер.

– Я тебе говорил, как прошлым летом…, – Русти закатил томительную паузу, хитро поиграл глазами, как бы припоминая всё заново и решая, что рассказать, а что утаить. – Рано утром… ну, знаете, когда встаёт солнце… – снова пауза, – я пошёл на Казанку искупаться. Иду, вокруг никого. Солнце рассыпает лучи. Пляж золотой и совершенно пустынный. Ну, прямо пустыня Сахара. Или Гоби, – Русти, наконец, насладился младенчески трепетным безмолвным ожиданием Низама и перешёл к делу. – И тут я поднимаю глаза. Ой, Аллах! Впереди… всего в пятидесяти шагах от меня… знаешь что? Вернее, кто?

Миндуп отрицательно закачал головой, словно бы не веря, боясь поверить, как это делают старики и старухи, слушая завораживающую историю. Тут Низам сглотнул слюну, достал платок и вытер лоб.

– Да! Да!.. – шёпотом продолжал Русти, для большей впечатлительности переходя то на русский, то на татарский язык. – Эйе! И притом, совершенно голая!.. Белясенме? Знаешь? Каждая конструкция… взять несущие конструкции… цокольный этаж… или балконы… величиной с отдельно взятую женщину! Не женщина, а праздничная статуя, сотворённая из нескольких женщин! Тело от солнца, как шоколад… Ята[7], малай[8], навзничь! А тут… Отдашь пуд золота, чтобы прикоснуться.

Низам щурится, пытаясь противостоять этому сладкому яду, пытаясь недоверчиво или свысока усмехнуться, но только хрип сковал его горло, оно пересохло, как ручей. Пора бы уж парням расхохотаться, но хочется ещё больше поддеть Низама, взять за живое, заморочить ему ум и сердце.

– Эх, парни… в такие минуты необходимо терпение, – продолжал Русти. – Если бы Низам – не стерпел бы, в барса превратился, в тигра. И всё бы испортил!

– При чём тут я?.. – еле слышно произнес Низам, багровея и испуганно оглядываясь.

– Да, да, он распутник, – согласился Миндуп. – Давай, уж, расскажи до конца.

– Я приближаюсь… Приближаюсь к этой прекрасной незнакомке… А она лежит, ята, не шелохнётся. А тут ещё солнце поднялось и бьёт в упор в лицо, мешает мне разглядеть это чудо природы. Золотая завеса! Я тогда обхожу её с другой стороны, издали, метрах в пятнадцати… Она, закрыв глаза рукой, улыбается. Гляжу… – тут Русти, вздыхая, закатывает паузу. Миндуп и Тимер смотрят на Низама, который ест глазами рот Русти – выше поднять стесняется. – Гляжу!.. Гляжу!.. А на ней! Оказывается! Купальник! Она надела купальник точно такого же цвета, как её загорелое тело! Лежит себе, греется! А смотришь издали, как голая! Вот ещё одна тайна архитектуры, товарищи. Я вам рассказал эту историю не из пошлых побуждений, а поделился профессиональным наблюдением. Как важен цвет! Что скажешь, Низам?

Одураченный Низам, помедлив, кивнул. В глазах его были тоска и растерянность. Что-то прекрасное мелькнуло в воздухе и исчезло. Русти, Тимер и Миндуп мысленно хохотали, наслаждаясь розыгрышем, но сидели с вытянутыми лицами.

Но шутка шуткой – разговор опять-таки вернулся к архитектурным новостям. Друзья развернули газету – оказывается, они принесли Тимеру в больницу тяжёлый, красочно изданный альбом Корбюзье. Даже не мечтал достать. Низам – это он купил в Москве – рассказал заодно о жизни столичных архитекторов.

– Спасибо!.. – бормотал Тимер, пожимая его мясистую руку. – Спасибо, ребята!.. – Рука Русти была холодная, ловкая, а у Миндупа горячая, будто он веретено крутил. – Рахмат!..

Им, кажется, пора было уходить. А их уход означал, что Тимер опять останется в маленькой палате один-одинёшенек. А одному здесь невесело. Поэтому друзья мялись, тянули время, и никто не мог решиться первым сказать: пора.

«Это должен сделать я, – понял Тимер, жалобно улыбаясь друзьям. – Я, и никто другой. Но как сказать? Мол, вы устали – уходите? Скажут: не устали. Притвориться самому? Мол, слаб, голова закружилась? Нехорошо. Каждая секунда с ними для меня, как глоток кислорода из зелёной подушки». Наконец, бойцовское начало в Тимере взяло верх, и он пошутил – он всегда спасался шуткой:

– Эй, вы, ночевать сюда пришли, что ли?! Я вижу, вы бессовестные гости, даже не думаете уходить…

Парни со смехом схватились за свои портфели, но, конечно, всё равно они сразу не могли уйти.

– Если ты так гонишь, мы вообще можем больше не приходить! – как бы рассердился Миндуп. – Ты почему нас гонишь?!

– Мне что уйти, что ночевать, – ухмыльнулся Русти. – Как хозяева скажут. Конечно, лучше, если – хозяйка.

– Ладно, ладно, – отозвался Низам, слегка сердясь на Русти. – Нас ждёт работа. А Тимеру надо отдохнуть. Если он хорошо отдохнёт, то сможет потом хорошо работать. А мы должны хорошо работать, товарищи…

Проводив по коридору друзей, Тимер вернулся в палату и лёг. Он не смотрел в окно, не кивал, улыбаясь, не махал им рукой. Машина у ворот погудела и уехала. Бетте[9]. Вот были, ушли и ничего не изменилось. Те же стены. Та же старая железная кровать, стол, застланный скатертью в мелкий красный цветочек. На столе полусвёрнутые листы ватмана – чертежи Тимера. И тяжёлый фолиант Корбюзье.

Ничего не изменилось. Боль и сомнения остались при себе. Но нельзя раскисать, нельзя лежать, свернувшись калачиком. Иначе конец. «Мне нужно движение. Как говорил мой тёзка Тамерлан, хромой хан, движение, движение… Нельзя предаваться грусть-тоске. Встань и придумай себе занятие».

Тимер поднялся. Нет, с приходом и уходом друзей что-то в палате изменилось. Тот стул всегда стоял в углу, а сейчас очутился у самой кровати Тимера, застыл в изголовье. Настольная лампа, которая должна бы стоять на левой половине стола, оказалась на подоконнике. Её убрал туда Русти. Это произошло, когда Тимер хотел показать им несколько новых своих набросков, но затем передумал: «Зачем мне их снисходительная похвала? Мол, человек болен, а смотри-ка ты, что-то такое ищет… Нет, успеется, когда выйду. Хватит и без меня прикованных к