В родном доме - Гарай Рахим

рану, охранять её от суеты и мелких подлостей бытия, чтобы не дать зарасти, и, наверное, только такая рана может уберечь человека от падения, словно фонарик, горящий в груди. Во всяком случае, всё доброе, что сделал и делает Тимер, возникло из света, который сочится из старой раны. Иногда Тимер, поражаясь её неизбывной боли, начинал философствовать – и здесь неважно, мухи засидели потолок или звёзды сошлись над человеком. Он начинал понимать, что любовь – оружие посильнее, чем нож или ружье. И это оружие может быть оружием воспитания. И жаль, что в масштабах государства оно пока не используется осознанно. Об этом могли бы подумать и в Верховном Совете, если мы уж печёмся о гармоничном развитии человека. И насколько меньше было бы среди молодёжи хулиганов, убийц, лжецов… Но как использовать? А, наверное, так: если хорошая девушка любит плохого парня, внушить ей, как она должна вести себя с ним, чтобы поднять его до своего уровня, а не опуститься самой до его. Больше передач по ТВ о жертвенной, героической любви. И книг, и фризов, барельефов на домах. Любовь, любовь, нежность, доверие. Когда угаснут масляные глазки ханжей, тогда заноет рана в груди каждого человека. И станет он чище, сильнее, добрее. Что с того, не появились дети или не наступил покой?.. Не всем же…

«Это уже другой вопрос, – остановил себя Тимер. – Если бы каждая любовь завершалась свадьбой, может, она и не была бы такой бесценной… Мучительно-недостижимой… К любви нельзя привыкать, как привыкают к каше или чаю, к стёртому крыльцу или белой ванне, к двери с полумесяцами… Истинная, высокая любовь не всегда приносит счастье. И всё равно я благословляю её. Целую землю, по которой прошла моя девушка».

Конечно, никто ни в чём не был виноват. Не виноват Тимер, не виновата школьница, которая училась с ним в одном классе. Там крошился мел в руках учительницы, а у Тимера крошилось сердце. Иногда девушка оглядывалась на Тимера – и Тимер бледнел. Потом он понял – она тоже его любила – потом сама об этом сказала. Сказала, что мучается в воскресенье, когда не надо идти в школу в село Тимера. Сказала, что его село ей ближе, чем своё. Сказала, что быстрее добегает до его села, чем потом обратно в своё, даже если Тимер её провожает. Но всё равно мы никогда не сможем быть вместе, говорила она, потому что, когда люди слишком крепко любят друг друга, они не могут быть вместе. Так говорят в нашем селе, говорила она, а наше село старинное, там такие случаи бывали, и никогда ещё не были счастливы люди, которых связала одна молния. Наша любовь будет несчастной, говорила она, но я без тебя жить не смогу…

Говоря эти слова, девушка плакала. А Тимер не мог заплакать. Он тогда ещё не умел плакать. И только через несколько лет, убедившись, что действительно их любовь будет несчастной, Тимер закрыл глаза рукой. И так сладко, долго он плакал, словно в детстве во сне после рыбалки, когда клевала огромная рыба с золотыми глазами и отцепилась, ушла… и никто из мальчишек не верил, что она была… Тимер плакал возле какого-то дерева, среди засохших коровьих лепёшек, обгорелых – кто-то, видно, пытался костерок запалить от комарья… Он, уже взрослый юноша, плакал, опустив тяжёлые мускулистые руки, и вот тогда, в первый раз, пожалуй, в горле возник комок, который подзуживает слёзы и слезами кормится… Конечно, нынче этот комок стал куда более острым, болезненным – вдали от сына умирает мать. И это вот-вот случится. (Случится же – зачем обманывать себя?.. Но разве можно, чтобы это случилось?! Небо почернеет, земля разверзнется, как жерло вулкана, – сын, сын, что же ты не смог свою Маму спасти…)

«Погоди, прости… я должен додумать всё про этот лесистый холм. И про девушку из села Бигадер».

Тимер встречал её каждое утро, кроме воскресенья, в половине восьмого на той стороне леса (не спускаясь в самое село Бигадер), а после школы провожал до той же опушки, до корявого пня, возле которого осенью высыпали опята, весной ландыши, а зимой синели в снегу волчьи следы… Они не виделись только в воскресенье, и этот день был их нелюбимым днём. (И нынче Тимер ненавидел воскресенья – расхолаживают. Правда, прибавились ещё и субботы…) Если бы не было воскресений, думали они, было бы лучше для всей страны. Люди меньше пили бы и бранились. Тимер с девушкой поминутно целовались… О, первая любовь!

«Нет, я не считаю её первой любовью, – рассердился Тимер. – Слово «первая» предполагает, что дальше была «вторая». А может быть и третья, седьмая… Нет, я так не могу. Для меня или есть любовь, или нет её. Жизнь одна. И на всю человеческую жизнь даётся одна любовь. Ведь не может никто сказать: первая жизнь, вторая жизнь… Значит, ни к чему говорить «первая любовь». Это понятие придумал или человек, не испытавший настоящей любви, или распутник. А люди легкомысленно подхватили, даже песни запели:

Не забывается первая чистая любовь,

Не забывается красавица с Агидели[10].

Этак я могу на ту же мелодию пропеть: «Не забывается вторая чистая любовь, Не забывается красавица с Караидели[11]».

Получится пародия. Нет, я не могу считать её моей первой любовью. Она моя единственная любовь, цветик мой наивный, солнышко горькое в стоптанных тапочках…»

6

«Ну, а что ты скажешь тогда насчёт жены?» – спросил с усмешкой некий внутренний подловатый голос.

«Помолчи, – оборвал его Тимер, – как ты можешь встревать, когда я думаю о самой лучшей поре моей жизни?..» Но мысли уже скакнули в сторону, и Тимер улыбнулся. Нет, он не огорчился, – он улыбнулся, потому что любил свою жену. Она была его другом, товарищем, единомышленником и к тому же красивой здоровой женщиной. Тимер уже не смог бы жить без неё. Суп, который она варила, был вкуснее всех ресторанных. Бельё, которое она постирала, было чистым, пахло морозом. Носки, которые она заштопала, были теплее новых носков. А когда она вымоет пол, по сверкающим доскам хотелось ходить босиком. Тимер из командировок привозил ей разные подарки, потому что, оставаясь один в гостинице, тосковал по ней…

А любили они друг-друга как-то не по-взрослому, без ревности, без мук в сердце, без тёмного сладострастного захлёба, а скорее, светло, как дети. Летом, когда дочь уезжала в село к бабушке, они оставались одни, и это одиночество их