В родном доме - Гарай Рахим

Старик всё больше распалялся, и Тимер никак не мог успокоить его – Чтуп-дедей не давал слова сказать. По сивой бородёнке бежала слеза. «Неужели это он, – думал с горечью Тимер, – когда-то, по слухам, двухпудовой гирей мог перекреститься, ворота поднять. Что делает с людьми время…» Он хотел объяснить старику, что неудачно пошутил, но Чтуп-дедей в это время уже ругал всех учителей Тимера – учёных, профессоров, которые не смогли объяснить мальчишке, что у Чтуп-солдата нет ничего, эпсэлютно ничего общего с немцем! Разделавшись с учителями, Чтуп-дедей перешёл к родителям Тимера – к отцу и матери, к братьям и сёстрам, к дядьям и дедам, не говоря о глупых старухах. Наконец, отойдя, пятясь метров на пять, он смачно плюнул на пыльную дорогу, повернулся и пошёл прочь от Тимера.

Тимер всерьёз огорчился. «Как быть?.. Я вовсе не хотел его обидеть. Я хотел только сказать, что его вера в отдельную обезьяну ничем не отличается от философии расистов. Но я не хотел его самого сравнивать с фашистами! Он кровь проливал за Родину и детей, и вот какой-то шкет обзывает его немцем… Сорви он ружьё с гвоздя, которое висит там со времени Золотой орды, выстрели в меня из окна – будет прав».

Тимер боялся, что старик не простит ему и, более того, поделится обидою со всеми стариками села, и они скажут матери Тимера: «Кого ты воспитала, Фекиля?!»

Но на следующий день, рано утром, когда городской человек Тимер только поднялся и умывал лицо, в избу вошёл Чтуп-дедей. Он виновато моргал и даже, кажется, стеснялся.

– Ты на меня сердишься, малай? Ты теперь и стул не дашь?

Тимер подал ему стул, старик сел.

– Вчера я внука попросил объяснить мне, что такое расисит. Он не знал, принёс из библиотеки толстую книгу, называется «инсыклапиди». Там всё написано, что есть в мире! И хорошее, и дрянное. Я думаю, неправильно печатают. Дрянное надо было на чёрной бумаге, а хорошее на белой. Или красной. – Он придвинулся на стуле, почтительным шёпотом продолжил. – Ты, оказывается, прав. Сбулычи-расиситы – это те же немцы. Мы в сорок пятом думали – следа от них не оставили, а они опять появились! Бешеную собаку, даже когда она умерла, мой отец велел бить ещё полдня. Мы ошиблись, мы так не сделали…

– Это уже другой вопрос, – сказал Тимер. – Не все немцы – расисты. И не все американцы. Расизм – это болезнь. Ты правильно сказал о бешеной собаке…

Старик не слушал его.

– Надо было ещё полдня бить!.. – продолжал он. – Я всю ночь не спал, перебирал сон, как зёрнышки в мешке.

– Ты не сердишься на меня? Извини…

– За что тебя извинять?! – слегка стал сердиться по привычке старик. – Не хочу я тебя извинять! Ишь, извини его! Если вы, возвращаясь в родную деревню, не будете рассказывать о новостях, о расистах, кто же нам расскажет? Только понятней с самого начала должен говорить, чтобы мы, прастуй народ, поняли. А вернёшься в Казань – зайди на тилибизор, скажи им – пусть говорят, не присоединяя непонятные слова. И в газете скажи. Заруби им на ухе, штубы поняли. Ничу зря деньги расходовать! И тилибизору, и радио, и газете даём не жалея – пусть помнят! Спросят: кто сказал – ответь… – Старик поднялся с места и положил скрюченную руку на спинку стула, словно фотографировался. – Маршала Чуйкова спросите, мол. Он вам скажет, ктой такой красноармеец Җармиев Чтупан Жэгурович, показавший героизм у горы Чути. И вчу[13].

Старик замер, как бы мысленно представляя дым сражений. Во дворе блеяла овца. «Ах, боже мой… – думал Тимер, с сочувствием и странной любовью глядя на лысого человечка с бородёнкой. – У него ведь и медали есть. Мы иногда совершаем невероятную ошибку, вытаскивая на трибуны подряд всех вот таких говорливых стариков. Они бьют себя кулаками в грудь, хвастаются, как петухи во дворе. И привычные истины кажутся затасканными. Их уже и дети не воспринимают, как яркие выстраданные истины бытия. А над стариками смеются. Как сделать, чтобы вникли? Как проводить митинги, чтобы не старики плакали от непонимания, а дети плакали? Как организовывать юбилеи, чтобы великие слова засверкали, как начищенные песком кумганы? Как сделать так, чтобы в рассказы стариков как бы заново вслушались всенародно? Не умеем. Пассивны.

Идеологическая леность. И она для нашей страны вредна. Вреднее колорадского жука».

8

Друзья ушли совсем недавно, а Тимер вон уже сколько успел мыслей передумать. Можно было бы сказать – воз мыслей передумал, но как нагрузить, на какой воз, да и уместятся ли? Конечно, если отсортировать, коленями примять, может, и получится воз. Но Тимеру не хотелось хотя бы здесь, в больнице, контролировать свои мысли. Пусть растекаются во все стороны. Надо же хотя бы раз в жизни подумать обо всём, о чём думается. «Но разве я сам, – удивился Тимер, – разве я сам не останавливаю время от времени себя – думай о том-то и том-то, не думай о том-то? Это привычка? В самом деле, как часто мы контролируем себя! А зачем? Вот, кажется нам, эта мысль дурная… Или кто-то говорил, что она дурная. А почему бы взять да и не додумать её до конца? Вдруг окажется, что это полезная мысль, плодотворная? И не только для тебя, для нас, но и для всего человечества? – Ох, ох, ох – сразу же саркастически отзывается некий внутренний голос. – Без тебя не додумали философы! Вон их сколько было! Всё продумали, и после них всё ясно. Занимайся-ка ты лучше делом!

А мыслить – это не значит заниматься делом?

Конечно, я не говорю об эгоистических мыслишках, мыслях гнусных, циничных – я бы их сам запретил! Я бы их сжёг, если бы можно было сжечь. Я бы золу от них – в железные пакеты да в старые колодцы, и бульдозерами бы завалил! Не смейте никто думать о дурном! Но, с другой стороны, то, что мне покажется дурным, может кому-то казаться вполне милым, светлым, тогда по какому праву я решаю за другого: не думай! А он мне скажет: а ты о другом не думай! где арбитры? где судьи? Кто верховный судья?.. Не правы ли были древние мудрецы, которые говорили: в здоровом теле – здоровый дух? А если это так, сами собой отсеются дурные мысли. Надо только, чтобы тело было здоровым. Жизнь – здоровой, творческой, чистой.

А кто здесь контролёр? Во