В родном доме - Гарай Рахим

в год окончания института Тимер защитил проект: «Семиэтажный дом для города в нефтяных районах». Здание, смело по тем временам задуманное и довольно экономичное, быстро собрали из панелей. О молодом талантливом татарском архитекторе написали в газете, говорили по радио. Счастливый Тимер приехал в родное село, поздоровался со стариками, и вот тут старик Степан, Чтуп-дедей, который, казалось, только и ждал первых слов Тимера, завопил:

– Эй, ты! Совсем испортился в Казани, чёрт побери! Не по-нашему говоришь, по-книжному говоришь.

– Как по-книжному? – удивился Тимер. – На чистом татарском ведь говорю.

– А ты не говори по-татарски! По-кряшенски говори, на языке отца и матери, – кричал Чтуп-дедей, подбегая ближе и поднимая скрюченные пальцы правой руки выше головы. – Тебе отец и мать по-кряшенски дали имя – Тимер! А татары дитю такое имя не дают! Они дают дитю – снова повторил он исковерканное русское слово – имя с добавлением таких слов, как «мулла», «дин» или «джан». Называют Мулладжан, Бикмулла, Насретдин, Котбетдин. А если и дают имя Тимер, всё равно прибавляют джан – Тимерджан получается. А просто Тимер – такое имя не дают. Потому что думают, что тимер – жилизя – может быть только в таких вещах, как топор, малатук! А вот мы, кряшены, и человеку даём имя Тимер. Чтобы и детвора наша была железу подобна. А ты, живши в Казани, не железом, а тестом стал. Справа сожмут – раз, и слева выходишь… слева нажмут – раз, и справа поехал. Если кряшен, будь кряшеном. Если татарин, будь татарином. Ничу в оба края приспосабливаться! Или к тарелке тянись, или к корыту.

– Чтуп-дедей, погоди, не горячись, – наконец, Тимер остановил старика, – в некоторых краях татары тоже своим детям дают имя Тимер…

– Я не говорю о татарах каких-то там краёв, – понёс дальше Чтуп-дедей, совершенно приблизившись к Тимеру и обжигая его горьким горячим дыханием курильщика. Один глаз смотрел на Тимера, другой в землю, словно старик прикидывал, достоин ли Тимер ходить по родной своей земле. – Чего не видел сам, того не видел, чего не слышал – того не слышал, я об этом гупчи (вовсе) не говорю. Татары в нашей стороне такое имя не дают, и всё тут! А ты ещё молодой, мог бы не обрывать старика. Чтуп-дедей много знает, голова – Дом Советов!

– Ладно уж, – взмолился Тимер. – Татарин и кряшен в наше время одно и то же…

– Если раньше тарелка и корыто не были одним и тем же, то теперь, оказывается, одно и то же! Если раньше лопата и вилы не были одно и то же… – старик был неисправимый демагог. Он перечислял самые разные предметы, и ещё выше поднимал скрюченные пулей и старостью пальцы.

– Погоди, – крикнул ему в ухо Тимер. – Рассказал бы лучше о прежних временах, о своих дедах…

– Не расскажу! Ты продался татарам, отца и мать забыл – не расскажу! – у старика даже слеза выскочила из глаза, который смотрел вниз. Он не мог позволить плакать глазу, надзиравшему в упор, но глаз, повёрнутый скорбно к земле, не выдержал. – Нет!

Эта слеза особенно поразила Тимера. «Надо же, из-за пустяка старый человек так горячится. А что? Молодец. Хоть и необразованный, а свой взгляд на мир имеет. Что с того, что я институт закончил, учёный. Для него это неважно. Как раз среди нас, образованных, многие не имеют своего взгляда на мир. Так, наверное, лучше быть неграмотным, но иметь свой взгляд на мир, чем быть с красной корочкой отличника и не иметь собственного взгляда на окружающее. В тысячу раз лучше. Это даже счастье!»

– Нет, я не продавшийся человек, – тихо сказал Тимер, пока старик сморкался и, как истинный актёр, оглядывался, примечая, много ли людей их слушает. Слушали многие, даже дети, открыв от любопытства рот. – Я же всегда к вам возвращаюсь… Вот…

– В село может и продавшийся человек вернуться! Айраплан куда хочешь доставит, только деньги дай. Ну-ка, скажи по правде, продался?

Тимер растерянно улыбнулся. Чтуп-дедей с таким укором глядел на него левым глазом, что Тимер в самом деле начал себя ощущать перед односельчанами неким преступником.

– А?! Докажешь мне, что не продался? Ну? Чего головой ворочаешь? Покажи – обрезал?

Тимер не мог понять, чего требует этот старик.

– Что показать… Что обрезать… – пробормотал он, закуривая и отступая.

– Покажи! – завизжал побагровевший от злости Чтуп-дедей и ткнул пальцем на ремень тимеровых брюк. – Покажи – обрезал?!

Только тут до Тимера дошло, и он захлебнулся от хохота… И долго кашлял, приседая и обмакивая слёзы рукавом. Ну, дед! Ну, дед!..

– Здесь неудобно ведь, – сказал он, показывая рукой на улицу, на любопытных. Старухи сердились, девушки прыснули от смеха и убежали. Старики сосредоточенно смотрели. – Я в порядке, старик, можешь мне верить!

– Ну, маладис, коли так, – нехотя сдался Чтуп-дедей. – Не запятнал памяти предков. Спасибо, мальчик! Дай-ка закурить твою сигарит, – они прошли сквозь смеющуюся толпу и сели на тёплый камень возле забора. Крапива ужалила через рубашку, но это было сейчас только приятно Тимеру. – Латна… Теперь можно рассказать и о дедах-кряшенах.

Чтуп-дедей изменился в лице. С этой минуты он был добрый учитель, которого слушает примерный ученик.

– Деды-кряшены были очень знатными людьми. Они происходили… Нет, я тебе сначала объясню. Вот в старинных книгах написано было – людей вылепили из глины. Я был в разных странах и везде смотрел глину. Нет, из неё живого человека вылепить нельзя. Мёртвого можно, но ведь как мёртвый будет детей делать, верно? Теперь говорят – люди пошли от обезьяны. Это правда. Я видел обезьяну в Казани, в клетке прыгает… ну, прямо наш пр-ид-си-дате-ль. Люди есть, сынок, жёлтые, белые, чёрные… все от одной обезьяны – немцы, русские, французы, негры… А вот мы, кряшены, от совсем другой обезьяны. Поэтому ты не татарин, а кряшен.

– Ого! – удивился Тимер. – Да ты, оказывается, расист!

– Чего сказал, сынок? – Чтуп-дедей пошевелил губами. – Это обозначает учуный прафисыр, да?

– Нет, Чтуп-дедей… Это… ну, как тебе объяснить? Расизм – тот же нацизм. Вон как было у фашистов в прошлой войне…

Не успел Тимер закончить свои слова, как старик вскочил со своего места, взял за грудки Тимера, и крапива ещё раз обожгла спину Тимера, уже больнее. У старика снова глаза бешено задвигались в разные стороны, губы искривились:

– Что?! Что ты болтаешь, сбулыч-малай?! Тьфу!

Старик дёрнул его за рубаху, и две пуговки слетели на тёплую землю.

– Как ты мог сравнить Чтуп-дедея с немцем?! Как твой язык шевельнулся? Я есть солдат, два раза ходивший на германца! Он трепетал передо