В родном доме - Гарай Рахим

пьют, дочери у неё послушные, благочестивые, да и мальчишки пока обходятся без прозрачного яда. Но ведь жизнь теперь такая: хочешь дрова привезти – ставь бутылку, распилить – ставь бутылку, надо во двор машину песка – ставь бутылку. Все дела стали мерять не добрым словом, а бутылкой. Людям сейчас и деньги не нужны, не берут, а поставишь бутылку – довольны, уважила. «Что ты, Фекиля-апа, как я могу у старушки, живущей на колхозную пенсию в двадцать рублей, взять хотя бы рубль за свою работу? Ни за что. Да и машина не моя – колхозная, и песок, что я привёз, – вон, с горы, из-за вашего огорода… За что же деньги брать? Деньги я и в колхозе получу. А вот немного голубиного молока отведать после трудов праведных – хорошо-о!..»

Если бы только после трудов праведных. А то ведь и во время работы пьют. А чаще всего и на работу не ездят, а вот так – от соседей к соседям, там бутылку, здесь бутылку – за дрова, за песок… А вечером идут в магазин и уже на свои глохчут. И все так: шофёр по-своему химичит, тракторист – по-своему, пильщик досок – по-своему. А то, что они поминают мои двадцать рублей, так это не из жалости, а чтобы только воспитанным человеком показаться. Или смутить меня слегка, чтобы пощедрее угостила. Ведь все знают – кроме пенсии, я от детей получаю. Почти каждый месяц кто-нибудь да что-нибудь пришлёт. А почтальонша – звонок, всё раззвонит, ну и хорошо. Слава богу, не война, это в те годы приход почтальона был страшен… Да, изменились времена… Много хорошего, но пьют, пьют. В годы войны или сразу после войны на всю округу бывал один пьяница. О нём, хохоча, на всех базарах говорили. Когда мой муж запил и не мог остановиться, слух об этом дошёл до всех его товарищей, с которыми он когда-то начинал в районе комсомольскую работу. Теперь они были на больших постах. Один даже из Казани на полдня заехал – чтобы только отругать моего мужа: как, мол, не стыдно, мы должны быть примером для молодёжи, понял? Сел в машину и уехал… Вот какие в то время были мужчины. А теперь не так. Теперь наоборот. Над непьющим смеются, бабой называют. И непьющему мужчине в любой компании тяжело. Нет, не говорю, что нынешние мужчины не работают. Работают так, что земля дрожит. Но десять человек поставят столб, а один его свалит. Колхозы нынче богатые, доярки по двести рублей получают – когда, в какие времена так было?! А механизаторы и по триста. Это же три тысячи по-старому, господи прости… Нет-нет, любит и умеет работать наш народ, но одна беда – многие пьют. Не от горя, не от тоски – а просто пьют, как чай. Вот и давят людей машинами… И пилят друг друга пилами… А сколько умерло на снегу пьяниц – заблудились в метель, избы своей не нашли? А сколько под трактор попало? В прорубь сползло с удочкой? Я уж не говорю, сколько народу покалечили во время драк… Как пьяные мужики баб своих бьют…

– Всё, всё от водки, – вздыхала Фекиля-апа, глядя на часы, которые она два раза выкупала у дальних жителей села. – Раньше на праздниках как радостно было! На конях скакали, боролись на кругу. Теперь если и поскачет – слетит где-нибудь под мост. А выйдет бороться – уснёт. Какой это Сабантуй, если потом все больницы в районе заполнены порезанным, изувеченным народом? Желудки себе портят, сердце – и всё этим белым прозрачным ядом!

Почему руководители мер не принимают? Сами они меньше пьют, наверно. Во всяком случае, в канаве не валяются. Или пьют что-то такое, от чего не упадёшь. Тогда пусть все пьют это что-то такое. А то водка – страшнее не придумаешь. Человек перестаёт газеты читать, радио слушать… Это если, не дай бог война, надо будет неделю всем в уши кричать, пока поймут.

Горе, горе… Я сама это испытала, и никому бы не пожелала испытать. Но женщин, вроде меня, всё больше. Вот спроси любую вдову, отчего умер муж… В космосе сгорел? На войне? От приличной болезни скончался? Нет. От водки.

Милые мои, дети… Не садитесь, пьяные, за руль. Не копайте, пьяные, землю. Не стройте, пьяные, ваши дома. Не разговаривайте, пьяные, с людьми. Люди! Поберегите моих детей! Не встречайтесь им, пьяные, в тёмных переулках! Не обижайте их, пьяные, на собраниях! Господи, убереги моих детей и весь мир этот от водки!.. Это я прошу тебя, бедная женщина, мужа потерявшего не на войне, не под Берлином, а между магазином и порогом… я прошу, ладонью гладя живот свой, в котором боль и гибель моя… Господи, минуты, часы мне остались и ни о чём больше не прошу – ни о здоровье, ни о деньгах – только об этом… Спаси их, Господи!..

14

– Мама, мама, ты бредишь?.. – Роза склонилась над матерью.

Невнятный хрип в горле Фекили-апа прекратился, и она медленно открыла глаза. Роза держала в руке ложку воды. Старухи-родственницы, которые дежурили возле умирающей каждую ночь, стояли поодаль. Фекиля-апа повела языком по губам – и язык приклеился.

– Ещё… не смогла умереть, дочка, – прошептала Фекиля-апа. – Да, дай… – Она ткнулась губами в холодную мокрую ложку, ей стало легче. Капля скользнула на шею, на грудь, что-то вспомнилось и тут же забылось. – Рахмат…

– Не говори спасибо – пей.

– Опять не смогла умереть… – удивлённо повторила Фекиля-апа. – Так плохо мне было, думала – уже всё. Нехорошо столько месяцев ждать… Вас измучила.

– Глупости, мама, – нахмурилась Роза, – мы вовсе не хотим, чтобы ты умерла. Неужели мы тебе так надоели, что ты хочешь умереть? Мы не устали и никогда не устанем.

– Устали… Под глазами синие тени.

– Это я покрасила! Мне привезли чешский карандашик… так получается красиво. Хочешь, покажу?

– Стыдно мне, золотко моё… Доченька моя… Не ругай меня, ладно? Ещё немного.

– Не говори таких слов! Вот тебе от Тимера письмо пришло.

На тёмно-жёлтом лице Фекили-апа дрогнула левая бровь. Когда-то, когда она была здоровой и весёлой, в минуту радости, эта бровь взлетала высоко. Сейчас кожа лица напоминала глиняную маску, и всё же что-то изменилось в лице.

– Что пишет? – тихо спросила Фекиля-апа.

– Пишет, что попытается приехать…

– Нет! – заволновалась Фекиля-апа, руки её зашарили вокруг, глаза страдальчески устремились на Розу, державшую в руке письмо. – Попроси – не надо… пусть не едет, не выходит из больницы. Мы ведь уже говорили об этом…