В родном доме - Гарай Рахим

«Чёрт возьми, что же это со мной сделали! Там лежал – рукой не мог шевельнуть, а теперь глаза… А вдруг так и останется?! Нет, я вас заставлю!» – Превозмогая боль и слабость, он принялся шевелить пальцами рук и ног, стрелять глазами вправо и влево. Его замутило.

В эту минуту вошёл лечащий врач.

– Ну как? Ноют мускулы?

– Немного. А когда кончится?

– Сегодня ещё нет. И завтра будут болеть. Завтра даже ещё больше. Может, и встать не сможешь. Но ты не расстраивайся, а просто лежи эти два дня. Так всегда бывает после бронхоскопии.

– Я ещё не ел сегодня…

– Знаю. Сейчас принесут. В столовую не ходи, тебе всё принесут. И завтра тоже. И послезавтра. Лежи, пока не кончится боль в мускулах.

– Как бронхи? Нашли что-нибудь?..

– Результаты ещё до конца не обработаны. Но мы уже знаем – ничего опасного. Завтра снова собираем на пять минут медколлегию, всё окончательно разъяснится. По моему мнению, кровь сочится всё-таки из лёгких. Так думаю я после бронхоскопии. Однако это случай редкий, очень редкий. Профессор так сказал.

– А редкий случай – он опасней обычного?

– Когда как. Иногда так, а иногда не так. По моему мнению, твой случай вовсе не опасный. Просто дольше будем лечить, чем обычных больных. Только в этом разница. Дело, видно, в том, что твой организм медленно усваивает лекарства. Вот и затянулась история с кровотечением.

– Это ваше окончательное решение?

– Думаю, да. Вряд ли завтрашний разговор внесёт что-то существенное в мои мысли.

Тимер удивлённо смотрел на румяного, словоохотливого мужчину.

– Скажите, а почему вы так со мной откровенно разговариваете? Даже о том, что ещё не выяснено. Вроде бы по медицинской этике больному мало что говорят. Тем более о своих предположениях, сомнениях…

– А я только с тобой так разговариваю, – улыбнулся врач, зажёг настольную лампу и задёрнул штору.

– Почему?

– Ты архитектор.

– Какое отношение имеет архитектура к медицине?

– Никакого. Но ты, будучи архитектором, человек творческий. Так? Поэтому, если бы я чего не договаривал, ты бы тут же почувствовал. Ты бы, разумеется, не знал, о чём я умалчиваю, и терялся бы в догадках, беспокоился. Может, и вовсе пришёл бы к мрачным выводам, сдался. Поэтому я в открытую.

– Это правильно, – согласился Тимер. – Всё действительно было бы так… А почему вы на «ты»? Извините, я не сержусь, но мне интересно… Вы же не намного старше меня. Я к вам на «вы», а вы – на «ты».

– Мне так удобнее, – сказал от дверей врач, пристально разглядывая Тимера. – Когда говорят «вы», возникает отчуждение… Холодок… Какой-то барьер. А у «ты» возможность убеждения сильнее. Я врач. Мне очень важен контакт с больным. Даже если вы обидитесь на меня за мою невежливость, всё равно в глубине души благодарим за этот неявный знак доверия – «ты», – он улыбнулся. – А вот больные обязаны говорить врачу «вы». Этого требует больничная этика. Ведь я представляю здесь не только себя, но и всю медицину, а вы – конкретно себя… Верно?

Тимер кивнул, и врач ушёл. Он всё больше и больше нравился Тимеру.

Принесли ужин, и Тимер поел, не вставая с постели. Ему стало тепло и приятно. Он отдохнул с полчаса, туман в голове рассеялся, и он решил попробовать встать. Ноги дрожали. Тимер походил по палате взад-вперёд – ничего, жить можно.

Он потёр себе уши, как делал в детстве, когда готовился к экзаменам, а голова не варила, сел за стол и углубился в свои листы. Он работал часов до двенадцати, и даже очень хорошо. Пришло несколько прекрасных мыслей…

Наверное, из коридора было видно полоску света из-под двери. Он услышал мягкие, крадущиеся шаги медсестры, выключил свет и юркнул в постель… Но поскольку координация движений была всё-таки нарушена, едва не разбил голову о спинку кровати… Застонал, усмехнулся и уснул.

17

Но среди ночи он проснулся, не в силах вытерпеть боль во всём теле.

Нет, ни кашель его не бил, ни сердце не кололо, но будто между жерновами его валяли, все мышцы ныли, как порванные. На какую-то минуту Тимер подумал, что и в этом состоянии есть что-то интересное. В конце концов, он же знал от врача заранее, что тело будет болеть. Значит, врач прав. Значит, он не ошибается и в остальном, а именно – в том, что Тимер выздоровеет. Но этих здравых размышлений Тимеру хватило ненадолго. Он тихонько стонал, не зная, как лечь – в любом положении боль пронизывала всё его существо. Горло, казалось, распухло так, что и слюну не проглотишь. «Проклятая пулька с лампочкой»!

Кажется, чуть стало светать, когда в палату вошла медсестра. Она не улыбнулась, как обычно, а заботливо, даже слишком заботливо поправила одеяло на больном, отдёрнула штору в окне. «Наверное, жалеет меня. А если она так откровенно жалеет, наверное, мне будет ещё хуже…» Медсестра присела сбоку на койку и, взяв руку Тимера, нащупала пульс. «Почему она мне в глаза не глядит?» Медсестра посмотрела ему в глаза.

– Ночью… ничего не снилось?

По телу Тимера прошла горячая судорога.

– Мама?.. – прошептал он дрожащими губами. Как он сразу не понял?..

– Да, – ответила тихо сестра милосердия в белом халате с красными буквами «Ш. О.» на кармашке. Она достала из этого кармашка сложенную пополам телеграмму и протянула Тимеру.

Тимер не взял, и она положила телеграмму на тумбочку. И снова зачем-то сжала пальцами кисть левой руки Тимера, слушая пульс. Тимер закрыл глаза, ему хотелось страшно закричать, разорвать руками весь этот дом, в котором его зачем-то спасают, куда-то бежать… Но он лежал, зажмурив глаза, и две болезненные ржавые слёзы пробились на белый свет. Медсестра не уходила, слушала пульс, и это продолжалось долго. Слезинки, наконец, откатились к ушам, они стали холодными, как чужие.

– Отсюда можно в Казань позвонить? – спросил Тимер.

– Прямой связи нет, но если попросить – дадут Казань… – ответила медсестра, отпустив руку. – Какой телефон заказать?

Тимер провёл скрипуче-поющими белками глаз на стул.

– Вон… Пиджак висит… В левом внутреннем кармане блокнот с телефонами… Дайте.

Медсестра подала блокнот. Тимер не смог ухватить его непослушной рукой. Он ткнул пальцем, девушка, пахнущая эфиром, записала фамилию, номер телефона и вышла.

«Так всё болит… Захочешь убежать – не убежишь… Захочешь повеситься – не повесишься… Ну, пусть, пусть болит – может, отвлечёт меня от мыслей. Я же знал, что так будет. И мама знала. Так чего же ты, малай?.. Но и боль не спасала