В родном доме - Гарай Рахим

вскоре их стало много – так много, что не видно старой листвы и старой жёлтой травы, сплошная зелёная стена. «Так и наши заботы, – подумал Тимер, стоя на опушке. – Сегодняшние заботы перекрывают прежние, словно иголочками пронизывают их и рвут… но память о матери я не сравню с коричневыми жухлыми листьями. Я о ней помню всё время. Она, как полотенце света, повисшее на ветке». Тимер остановился под старой бронзокожей сосной. Сосна устремлялась в небо нагая, только там, в метрах десяти от земли, разбрасывала во все стороны чешуйчатые поблёскивающие сучья с хвойными шапками на концах. Зелёная, вечнозелёная. «Мы не замечаем, как старая хвоя осыпается, нам кажется – сосна зимой и летом зелёная, прежняя. Вот так и память моя о матери. Много о ней воспоминаний. Время от времени одни воспоминания будут теснить другие, будут замещать, но всегда я буду помнить мою дорогую маму, как эта сосна всегда останется зелёной, как и те сосны, что на западе от села…»

Тимер поймал себя на мысли, что думает о будущем. А ведь ещё недавно он не мог заглянуть и на день вперёд. А теперь – пожалуйста. Хоть каждый день думай о будущем, потому что кровь перестала идти. Тимер, уйдя в лес, иногда нарочно кашляет – проверяет, нет ли красных точек на носовом платке. Нет, ничего нет. Правда, ещё колят иглами, много колят, но, наверное, так нужно. Главное, Тимер стал сильнее, он много работал последний месяц. Он столько начертил вечерами, что и за иной год не начертишь. Не потому, что не найдётся столько ватмана или карандашей, а «потому, что потому», как говорит жена. Он ещё покажет Мардану-абый, и Алику Имаметдинову тоже покажет.

К счастью, проверка жалобы Мардана-абый прошла как нельзя лучше. Молодых архитекторов защитили, а Мардану-абый с Имаметдиновым крепко попало. Формулировки: беспочвенная склока, создание нетворческой обстановки в Союзе архитекторов. «Чёрная зависть» – добавляли други. Дело кончилось тем, что два новоявленных друга были вынуждены с трибуны каяться. Мардан-абый, седой, курносый, хмуро буркнул, что ошибся, но что хотел только помочь делу, потому что критика – двигатель общества… есть на этот счёт правильное постановление ЦК… Молодые архитекторы с интересом ждали, как будет вести себя Имаметдинов. И что же? Он вышел с таинственной улыбочкой, правда, красный от стыда, а может, не от стыда, а от злобы. Пробормотал: «Надо работать, товарищи… Время покажет, кто чего стоит… А насчёт… Извините… Я доверился… Подписал, даже не читая…» Потрясённый Мардан-абый, говорят, с изумлением и страхом смотрел на молодого кучерявого парня, который вот так легко отрёкся от него. «Конечно, они ещё не раз объединятся в будущем, и не одну пакость подстроят… Но это в будущем, в будущем… Как хорошо, когда есть будущее. В городе строится прекрасное кафе Миндупа. Проект Русти вернулся из Москвы с наивысочайшей оценкой. А Низам стал «сапожным» лауреатом! Значит, будет в Казани новая фабрика, и люди получат замечательные тёплые ичиги! Может, не только за границу пойдёт товар, может, и нам достанется. Только надо будет поменьше шутить о выдуманных любовницах Низама – еле отмылся парень от обвинений Мардана-абый… Люди юмора не понимают.

Да, да, а баня – у меня. Проект оставили за мной. Разве это не победа?»

Проект был почти готов. Теперь его можно показать друзьям. А может, им ещё кое-что показать?

Тимер повернул обратно. В лесу хорошо, но к нему должны приехать…

21

Друзья немного опоздали. Чёрная «Волга» остановилась у дверей больницы. Тимер сбежал вниз, на мягкий от жары асфальт двора и обнял поочерёдно каждого. Ему стало невероятно весело.

– Ты что, – закричал Миндуп. – Ты что такой бледный? Всё ещё лежишь в этой медвежьей берлоге, да? Осёл, верблюд, корова.

– Давай, давай, ругай… – поддержал Низам.

– Ладно, – Тимер завёл их в свою палату. – Я вам сейчас одну штуку покажу… – Он достал из угла листы ватмана и разложил их на койке. – Уэт[16]!

Друзья, толкая друг друга, принялись разглядывать чертежи.

– Это баня? – удивился Миндуп. – Вот это ба-ня!.. Даже под лопатками зачесалось – хочу в эту баню.

– Идеально! – закричал как всегда серьёзный Низам. – Именно такую баню мы и ждали от тебя.

– Да, да… Действительно без женщин… Тут хорошо, – пробормотал Русти, не мигая. – Но как же ты не учёл кабинетик для его девушки?

– Хватит! – взревел Низам, багровея. – Я тебе выговор вкачу! За то, что ты небрежно оформил полгода назад подписи под своим проектом!

– Ну ладно, ладно… – примирительно сказал Тимер, собирая листы. И улыбнулся. – Это ещё цветочки. Ягодки будут сейчас…

Он потёр лоб, не зная, решиться или нет, но, конечно, он давно уже решился – руки сами полезли в тумбочку, достали и небрежно кинули на койку новые листы. Парни обступили их и долго молчали. «Неужели плохо? – вдруг похолодел Тимер. – Ведь говорят, так бывает – больному человеку кажется, что он придумал что-то необычное, великое, но, поскольку он болен, теряется внутренний контроль, да и силёнок мало… вот и получается на бумаге нечто жалкое, вымученное… Господи, не приведи! Но я же столько времени обдумывал, неужели ошибся?»

Низам обернулся к Тимеру и засопел. Он казался мрачным и растерянным. Но Тимер ошибался – Низам был растроган. Он, косолапя, подошёл к Тимеру и обнял его. Они по случаю жары были оба в рубашках, и Тимер услышал, как стучит сердце Низама и как гулко колотится его собственное сердце.

– Руку на отсечение – следующая премия твоя, – оттолкнув Тимера, серьёзно сказал Низам. – Обе руки!

Миндуп стукнул Тимера по плечу:

– Ах, ты, баран, пёс, верблюд! Что скрывал от нас, что делал! Вот тебе, пёс, баран, верблюд!

Русти достал из кармана очки, посмотрел в очках на Тимера.

– Убийца! – процедил Русти. – Мой убийца. Не говоря о бездарностях, вроде Алика и Мардана-абый.

В горле у счастливого Тимера возник тот самый острый ком, который возникал, когда он вспоминал мать. Тимер задохнулся, кашлянул и вдруг засмеялся… И всё прошло, ему стало легче. Оказывается, можно и не плакать. Если тебе станет смешно, ком куда-то исчезает. И Тимер смеялся над бедными врагами, которые не трудом хотят чего-то добиться, а сплетнями, жалобами, письмами…

– Правда, ничего, да? – спросил он у друзей и сам, как бы новыми теперь уже глазами, посмотрел на свои наброски.

…Он всю весну размышлял про Город Наций. Там будут и голубые небоскрёбы, и церкви, и мечети, и круглые башни, все века и все стили; ему во сне слышалась разноязыкая речь, индийские и татарские песни, звуки негритянских, венгерских скрипок…