В родном доме - Гарай Рахим

от скачущих, страшных мыслей. Вспоминалось плачущее лицо матери… Покосившееся крыльцо… Узлы вен на её ногах… Керосин в сенях в широких бутылках… Синие зябкие рассветы зимой… Корова хрумкает солому…» И почему-то странная злость стала переполнять Тимера. На кого он негодовал? На что? Он встал и принялся истязать своё тело зарядкой… Приседал, чуть не рыдая… Махал руками… В палату заглянула медсестра:

– А вот это зря…

– Шпионите?! – в бешенстве тихо спросил Тимер.

– Я позвонила, – слегка обиделась медсестра. – Я хочу сказать, что такие движения вредны вам… Лягте, Тимер.

Тимеру хотелось излить свою злобу на кого-нибудь, это была уже ненависть, чёрная, чугунная, но при чём тут эта девушка с круглыми глазами, подведёнными синей тушью? Он заскрипел зубами, сжал кулаки, он метался по палате, готовый разбить одним ударом настольную лампу, стол, он готов был обвинить весь мир в предательстве, в равнодушии… «Почему я не плачу? – мелькнуло в голове. – Ведь, кажется, когда плачут, люди смягчаются… А у меня в душе всё злость. Ведь пока мать жива была, я плакал… а теперь не в силах… Что-то подлое во мне теснится и ищет выхода. Это всегда так – человек становится зверем, когда у него отнимают маму…»

Медсестра стояла в дверях, в замешательстве глядя на Тимера. Наверняка по учебникам реакция человека, которому сообщили о смерти матери, должна была быть иной.

– Может, вам хочется одному остаться? – тихо спросила она, всё-таки опасаясь оставить его.

– Да! Да!.. – бросил Тимер, хотя он ещё не знал, будет лучше ему одному или тоскливей. – Да!

Девушка вышла из палаты и, помедлив, закрыла дверь. Тимер рухнул на койку. Казалось, всё тело его порезали на ремни. И точно такими болезненными комками глядел на него окружающий мир – лысая настольная лампа, которую можно совать в пасть акуле, если делать ей бронхоскопию… стул с пиджаком, карман оттопырился, будто в нём пистолет… белая дверь, за которой нет ни одного родного человека… Он закрыл глаза, может быть, открыл глаза – и из темноты в палату вошёл Чтуп-дедей. Лицо у него было скорбно.

– Что, сынок? – тихо сказал он, садясь поодаль на стул. – Рвётся твоя душа на кусочки? Весь мир разваливается, как при зимлитрисини? Что делать, так должно быть. Только не ожесточись. Горе может сделать человека злым и грубым. А потом тебе ещё хуже будет. Один офицер в царской армии получил письмо о смерти матери и погнал среди бела дня на пушки своих солдат. Больше половины полегло. Ему стало легче. А на следующую ночь он сам застрелился… Не поддавайся горю, сынок. Завтра у молодой врачихи попроси лучше прощения… а то сейчас она плачет в коридоре. А вдруг ещё укол сделает кому-нибудь не тот, тебе от этого легче будет? Быстро ты стал сдаваться. Мать твоя была не такой. Уж какие беды на неё, золотиночку нашу, свалились, а душа чистой оставалась. Все мы, соседи-знакомые, в трудный час к ней приходили на совищани. И она всем помогала, от любого горя знала лекарства. Потому что сама повидала все виды горя. И оставалась доброй, золотиночка наша.

Тимер молчал. Ему стало немного легче. Чтуп-дедей смотрел одним глазом на него, другим в потолок, словно прикидывал, имеет ли право Тимер считать своей матерью эту святую женщину, которая, сейчас, конечно, в небесах. И, видимо, решил, что Тимеру простится его грубость.

– А мне, сынок… стыдно перед ней.

– Почему? – тихо спросил Тимер.

– Она и шестидесяти не добрала… А мне вот уж за девяносто. Может, я вместо неё живу?.. Если это так, горе мне, горе. – Чтуп-дедей заплакал, подбирая под стул старые войлочные боты. Тимер вздохнул – только-только стали отпускать душу свирепая тоска и боль. – Эх, Тимер… – продолжал Чтуп-дедей, смахивая слёзы рваным рукавом полушубка. – Я человек не из вашего рода. Даже ниточки нет между нами. И всё-таки я пришёл к тебе, потому что люблю тебя как сына или внука, выбирай сам. Я ведь теперь в селе самый старый, и все – будто мои дети. Фекиля была тоже моим ребёнком. А теперь ты остался. Я не утешать тебя пришёл, а только сказать – мы себя прощаем. И не обижайся, что я на тебя однажды накричал, когда ты меня назвал расиситом. Мы тогда были здоровые, и вполне могли потерять час-другой на болтовню. А сейчас говорю тебе только о твоей матери – она была святой человек, золотиночка наша…

– Спасибо, Чтуп-дедей, – отозвался с койки Тимер. – Я думал, я круглая сирота… А у меня есть ты. Спасибо, что пришёл.

– Чего там… Приятно умному человеку с умным человеком встретиться. Живи долго, сынок! Фекиля перед смертью сказала, что непрожитые десять лет вам отдаёт, детям своим… Смотри, не расплещи по пустякам матушкины годы. Трать только на добрые дела. Эх, эх!..

Сказав эти слова, Чтуп-дедей ушёл в стену…

Он ушёл и унёс все некрасивые злые мысли Тимера. Он будто напоил его отваром трав с родной стороны, а там есть травы и от гнева, и от чужого глаза, и от бессилия… Только нет травы от светлой печали по матери своей. А если и найдут такую, Тимер вырвет её и сожжёт.

Третья глава. Жизнь

18

Днём к Тимеру приехала его жена.

Она, видно, по дороге уже наплакалась, нос покраснел, в кулаке был скомкан платочек. Ей дали длинный халат, и она в нём показалась старше своих лет. Тимер посмотрел в её скорбные глаза и вдруг почувствовал, что теперь иначе будет относиться к ней. Она ему была отныне не только как жена, но и как мать. Это странное чувство и раньше в нём возникало, но так сильно ещё никогда. Жена бережно погладила Тимера по голове, села рядом, прижалась к нему…

Тимер сидел, глядя в жёлтый гладкий пол, и думал о том, что после женитьбы жена и вправду во многом заменила ему мать. Раньше он, помнится, старался приходить домой не поздно, чтобы не огорчить мать. И уж стыд охватывал возле ворот, если выпил водки. Точно так же было и потом в женатой жизни… Раньше в деревне мать варила суп, кормила сына, обстирывала, одевала, пуговицы оторванные пришивала на место, а теперь всё это делает жена. «Они, кажется, даже в чем-то похожи, – подумал Тимер, обнимая плачущую женщину. – И я сейчас обнимаю её, а кажется, что обнимаю маму. Она же мама моего ребёнка, моей дочери, а значит, немного и моя мама…» Если раньше нежное чувство привязанности раздваивалось – мать в