Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

как красную повязку надел. Там тебе на меня «доложили» те, кому я хвоста прижал, что, мол, ради выгоды я старался. А какая выгода? Об УДО я не мечтал, сам знаешь — не подлежу, а поселение тогда только открылось, да и думали мы, что только семейных будут туда отправлять.

Раньше мы на эти повязки смотрели: пусть, мол, сволочи их надевают, а мы выше, значит. И правда, один мне раз признался: я, говорит, хожу с начальством, деньги ищу, показываю, у кого есть, а свои поглубже прячу. А я взял да на совете и выступил. Или мы, говорю, сами будем справедливыми, или разогнать эту контору к чертовой матери! Все высказал.

Вот так, Слав. Это я не для оправдания написал, а чтоб ты понял.

Хочешь знать, отчего мне сейчас тошно на душе? Значит, вышел я на поселение. Говорят мне: сорока пяти лет нет — учись. Я им отвечаю: так мне уже под сорок, в колонии и то не трогали. Не слушают. В общем, хожу я в школу. Учителя здесь неплохие, объясняют понятно. Выходит, и день у меня занят, и вечером науку долблю. А ночью лежу и думаю: интересно ведь учиться, чего же я, дурак, не учился и тебе не дал? Обидно мне. За себя, за жизнь, которую не вернешь, а за тебя еще больше. Виноват я перед тобой.

Здесь ко многим парням жены с детьми поприезжали. Смотришь и думаешь: а у меня уже не будет такого никогда. Особенно пацаны мне нравятся, такой славный народ. И тоже думаю: а у меня уже не будет. Был один вроде сына, и тому жизнь испоганил.

Парни многие и моего возраста заочницам пишут, приезжают потом сюда некоторые, и вроде семьи ничего получаются. Иногда поразмыслю: а не найти ли и мне горемыку, такую же, как я, пусть у нее хоть десять детей — проживем. А потом думаю: что же я свою тоску хочу кому-то взвалить, да и кто я есть? Освобожусь — за сорок будет, а еще ни дня стажа трудового, ни книжки этой трудовой, или как она называется? Кто согласится жить со мной в этой тайге? А я уж выехать никуда не решусь. Так что, один как-нибудь доканаю жизнь по-честному, если, конечно, не встретится какая женщина по мне. Да уж вряд ли. Похож я стал на черта, только без рог, и здоровья не очень-то много. Может, и успею пожить на свободе годков пять, а может, и этого не получится.

Вот и все, Славик, писал бы больше, да и так четвертый день сочиняю. Пора бы и отправить, уезжает человек, который передаст тебе письмо.

Ну, что тебе еще написать? Знаю, упорный ты, упрямый, не захочешь сразу понять. Но все равно скажу. Я старше тебя на пятнадцать лет, у тебя меньше потеряно, забудь все, что я тебе втолковывал, начинай заново. А пока прощай, хотя, может, еще и свидимся, дай бог, не за проволокой.

Твой Александр»

Я закончила читать и вышла в коридор. Барбаков стоял лицом к стене и курил.

— Зайдите в учительскую, — попросила я.

Он вошел. Я протянула ему письмо и сказала:

— Возьмите. Только мне нечего вам сказать, здесь все написано. Что можно добавить к этим словам?

Верхняя губа его медленно криво поползла вверх, усмешка получилась неестественная и жалкая. Он молчал, видно, ждал, что я еще что-то скажу. Но молчала и я. Наконец Барбаков взял письмо, все еще усмехаясь, сказал:

— Зачем я это письмо принес — сам не пойму.

— А я знаю, зачем принесли, — неожиданно для себя выпалила я.

Он нахмурился, в глазах появилась недоверчивая настороженность.

— Вы хотите лишний раз услыхать, что ваш Александр во всем прав в своем письме. Хотите услыхать это от меня. Разве не так?

Он молчал.

— И еще хотите, чтобы я сказала вам: Барбаков, вам еще нет двадцати пяти — самое время сейчас принять настоящую правду. Не цепляться за прошлое, а переломить себя раз и навсегда… Ведь потому вы пришли сюда сегодня?

Он криво усмехнулся:

— Не совсем чтобы… но вообще-то знал я, что́ вы будете говорить.

— А я больше ничего не скажу. Вы сильный, это я повторяю за вашим Александром, и все сможете, если захотите. Больше ничего. До свидания.

«А СЧАСТЬЕ БЫЛО ТАК ВОЗМОЖНО…»

Барбаков — горе мое и радость. То, что я высказала завучу в учительской, сломало стену отчужденности между мной и учителями. Теперь Анна Михайловна дружески улыбается мне при встрече, приглашает в гости. А главное, нашелся общий язык с человеком, к которому меня так влекло все эти месяцы. Татьяна сама заговорила со мной, сначала осторожно, будто прощупывая, что я за человек, но как-то случайно коснулись поэзии — и теперь уже мы не можем жить друг без друга.

В студенчестве мы все любили читать стихи, но я еще не встречала никого, кто бы умел так слушать. Она вся будто озаряется стихотворением.

Учителя недоумевают, глядя на нас. Наверно, мы похожи на двух истосковавшихся по любимым женщин, которые встретились и не могут наговориться о своих ненаглядных. Но вот что странно: когда я начинаю рассказывать о прочитанных в последнее время книгах, выражение лица у Татьяны становится таким, словно она завидует мне и удивляется, что я не ценю своего счастья. А потом проводит ладонью по лбу и устало говорит: «А мне совсем некогда читать».

Татьяна давно приглашала меня к себе, и вчера я наконец решилась. Прошла по всему поселку к небольшому двухквартирному домику, постучалась. Дверь открыла Татьяна. В простеньком платьице, с руками в муке, смущенно и виновато улыбающаяся, она показалась мне совсем юной и еще милее, чем в школе.

Из-за ее ноги выглянула лукавая мальчишечья мордашка.

— Приглашай тетю, Витюша, — смеясь, сказала Татьяна.

Мальчик, громко топоча ножками, побежал в комнату. Оттуда донесся его звонкий голос.

— А мы стряпаем пирожки с картошкой. Вот!

— Какой же ты невоспитанный. Папа тебя как учил? Надо сказать: здравствуйте, проходите.

Мальчик вышел, исподлобья посмотрел на меня и пробурчал:

— Тетя сама не сказала: «Здравствуй, Витя», — а я забыл.

Подойдя к Татьяне, он обнял руками ее ноги и, заглядывая в лицо, виновато, но с какой-то умоляющей надеждой спросил:

— Ты скажешь папе, да?

Татьяна густо покраснела, сердито проговорила:

— Какой ты все-таки, Витюшка. Ведь папа тебя не обижает, а ты будто уж так его боишься?

Малыш покачал головой, глаза его стали такими же тревожно-печальными, как