Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

людей, и требовал от них, как от живых людей. Я спорила с ним, сердилась, прогоняла его, а когда он уходил, ждала, когда придет снова. Он стал нужен мне. Я злилась на себя и язвила ему. Как-то я сказала ему, что, если судить по его рассуждениям, из него вышел бы отличный положительный герой, только они скучные, эти герои, и в литературе и в жизни. Я предпочитаю интересную книгу беседе со скучным человеком. Он не смутился и не обиделся:

— Скучные потому, что плохо знаешь их. Любой человек интереснее самой хорошей книги.

Я ответила презрительным взглядом.

А он сказал:

— Я большинство книг, прочел в одиночной камере. А там любую самую интересную книгу отдал бы за то, чтобы хоть с полчаса поговорить с человеком.

Эти слова будто ударили меня. Сразу вспомнила дедушку. Он был большой книголюб, а когда я приехала к нему сюда, в поселок, то дедушка книг почти в руки не брал. Все работу себе какую-нибудь искал и мне говорил:

— Книги, Танечка, это очень хорошо. Только они должны помогать жить, а ты за ними прячешься от жизни. Матери твоей я никогда этих слов не говорил, потому что сам тогда одними книгами жил. И ее приучал к этому. Зря. Не повторяй нас, Танечка. С людьми живи, не с книгами…

Татьяна вздохнула и тихо продолжала:

— Через месяц поехали мы с Сергеем регистрироваться.

Регистрация у нас получилась нелепая, обидная. У входа в загс поймала меня заведующая районо, отвела за руку в сторону и стала уговаривать одуматься. Она громко шептала, что я совершаю глупость, из-за которой буду мучаться всю жизнь, что мне двадцать лет, а ей сорок, она знает людей, знает, что ни один преступник не стал в семье человеком. Кажется, она так и сказала: это правило, в котором не бывает исключений.

Я очень удивилась. Всего месяц назад завроно была в нашей школе с комиссией и говорила, что мы учим несчастных, сбившихся с дороги людей и наша задача — помочь им встать на правильный путь, чтобы с нашей помощью они стали достойными членами советского общества.

Я сжалась от страха: Сергей стоял в стороне и мог все слышать. Наконец вырвалась от нее, не оглядываясь, бросилась к Сергею. До сих пор не знаю, слышал он что-нибудь или нет. В загсе старушонка, маленькая, сухонькая такая, посмотрела документы Сергея, перевела взгляд на меня и передернула худым плечом. Зарегистрировала нас, слова не сказав, и брачное свидетельство подала, будто горсть земли на гроб бросила. Когда мы вышли, Сергей спросил:

— Ты понимаешь, на что ты пошла, Танюха?

Я, кажется, тогда вскинула голову и засмеялась. Чего мне бояться, если он рядом?

Родился Витюшка… Сергей сразу же полюбил сына, даже как-то болезненно страстно полюбил. Все вечера не спускал Витюшку с рук. Когда я говорила, что не надо приучать ребенка к рукам, он смотрел на меня каким-то чужим, непонятным взглядом. И ничего не отвечал. Однажды он вернулся с работы и увидел, что я читаю. Витюшка спал. Сергей подскочил ко мне, вырвал книгу, отшвырнул ее в угол и закричал:

— Неужели ты совсем не любишь его? Неужели не нашла чем заняться для ребенка?!

Три дня после этого он ходил молчаливый, побледневший и все что-то думал, думал…

А потом закончился мой академический отпуск в институте. Витюшке к этому времени исполнился год, и я собралась на сессию. Тогда я и увидела Сергея в настоящем гневе. Он кричал, что я не мать, что вообще все женщины хороши: каждая вторая готова подкинуть своих детей куда угодно — в ясли, садик, в детдом. Но он сам заменит ребенку мать.

Он кричал, а я видела, как дрожат у него губы, и мне было больно и стыдно за него: такой сильный, волевой, и вдруг истерика. Чтобы не видеть этого, я вышла.

На сессию, конечно, не поехала… Только хорошо нам уже больше не было. Я не успевала подготовиться к занятиям, нервничала. И уже не хотела, да и не могла, так же старательно, как прежде, готовить завтраки, обеды, ужины. Сергей ел нехотя и часто по нескольку дней не разговаривал со мной. Если я «опаздывала» из школы хотя бы на десять минут, он запирал дверь и не пускал меня домой. У него была своя логика: если не тороплюсь домой, значит, мне нет дела до семьи, «до нас», как он говорил. Надо мной смеялись соседи, сочувственно и полупрезрительно поглядывали учителя…

Татьяна замолчала. Она смотрела куда-то мимо меня, и ее глаза медленно наполнялись слезами.

— А потом? — спросила я.

— Потом… Ничего не было «потом». Так и жили. Я смирилась, сломила себя. Витюшка ухожен, на ужин — стряпня, в квартире чисто. Только радости нет. Самое страшное, что Сергей и сына ломает так же, как меня. То заставит прыгать через огромную яму — мальчик боится, он обзывает его трусом и уходит. То вдруг не разговаривает по нескольку дней из-за какой-нибудь маленькой провинности. Я пыталась спорить с ним, он ответил, что хочет вырастить настоящего мужчину и не позволит мне мешать ему в этом. Только боюсь, что от такого воспитания останется Витюшка без детства.

Татьяна горько усмехнулась.

— Видишь, какой парадокс получается… Его не тянет грабить и убивать, как пугали меня, и ему, а не мне «суждены благие порывы» сделать из меня образцовую жену и хозяйку.

Я подошла к ней, ласково сказала:

— Ложись спать, утром что-нибудь придумаем.

— Что? — вздохнула она.

Незаметно подступило утро. Медленно падал снег за окном. Татьяна неотступно и тревожно смотрела на часы. В половине восьмого она вскочила и, не слушая моих уговоров, стала быстро одеваться.

— Ты прости, Галочка, — торопливо объясняла она, — но Сергею надо на работу, как же Витюшка дома один? Я скоро вернусь с ним.

Через полчаса скрипнула калитка. Я поднялась, шагнула к двери… и в растерянности отступила. На пороге стоял Сергей. Большой, немного сутулый, он стоял и молчал. Смотрел на меня исподлобья. Наконец спросил осипшим голосом:

— Татьяна у вас?

— Была у меня, — как можно спокойнее ответила я, — а сейчас ушла к Витюшке.

— Ребенок в садике, — устало и равнодушно проговорил Сергей.

— Но ведь для садика нужны какие-то справки? — спросила я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Здесь не город. Взяли так, — с тем же безразличием ответил он.

— Проходите. Раздевайтесь. Татьяна, наверное, скоро придет.

Он взял табурет, поставил его у порога и сел, даже не расстегнув пальто, не сняв шапки.

Молчать было невозможно.

— Как же вы решились отвести Витюшку в