Бездна святого Себастьяна - Марк Хабер

все последнее десятилетие колесил по Европе, собирая живопись и изменяя супруге, не было дома. Пожар, длившийся три дня, уничтожил и его семью, и всю его коллекцию мастеров голландского и европейского Ренессанса. За три дня великий Стокгольмский пожар навсегда стер с лица земли большую часть города, до этого счастливо избегавшего войн, эпидемий и голода, и полностью изменил планировку района Стадсхольмен. Для горожан ввели более строгие правила пожарной безопасности. Шведский коллекционер, получивший страшную весть, помчался домой из Базеля, где он покупал очередную партию картин и снова изменял супруге. В единственной частично уцелевшей комнате его дома хранилась коллекция европейских художников преимущественно XVI века, никому не известных и довольно эксцентричных, к которым коллекционер испытывал странную слабость. В основном это были портреты проституток, больных оспой, которые, к сожалению, погибли при пожаре. И хотя эта сцена никогда никем не описывалась, я всегда представлял себе, как к руинам дома подъезжает карета, из которой выпрыгивает коллекционер и падает посреди пепелища, оплакивая свою уничтоженную жизнь, свою погибшую семью, свой дом, свою коллекцию, от которой на останках стен висели три уцелевшие картины графа Хуго Беккенбауэра — «Бездна святого Себастьяна» и две меньшие работы. Я представлял, как этот шведский коллекционер смотрит на картины, озаренные солнечным лучом, пробившимся из-за туч, подобно божественному жезлу, и думает, как и мы со Шмидтом столетия спустя, что само небо или какое-то высшее существо удостоило их своим вниманием и сочло, что они заслуживают пощады. Хотя мы со Шмидтом были гордыми неверующими, единственной религией для нас было это неверие, неверие и искусство, да, искусство было нашей религией, и все равно я находил утешение в этой истории, раскрывшейся исключительно в моем воображении. Небесное облако или звезда, это высшее существо, по сути, сказало нам: я спасло величайшую картину в истории человечества вместе с двумя гротескными картинами, чтобы показать вам, что такое антитеза, контраст, чтобы показать всему человечеству, что есть искусство, а что — нет. О шведском коллекционере больше ничего не известно — только то, что вскоре после пожара он передал работы Беккенбауэра в дар Ливрусткаммарену, а затем исчез в водовороте истории.

66

Я уединился в своей дорогой квартире и, расхаживая по ней взад и вперед, обдумывал, когда лучше выпустить мою книгу «Ассамбляж» — до или после выхода книги Шмидта, потому что если она была, как утверждал сам Шмидт, его заключительным словом о графе Хуго Беккенбауэре и «Бездне святого Себастьяна», тогда чем же станет моя книга? Я посмотрел из окна своей дорогой квартиры вниз, на дорогой город, на непомерно дорогой город, заполненный миллионами душ, у каждой из которых была своя жизнь, в которой не было искусства, не было размышлений о гибели и разложении, эти миллионы душ оставались совершенно безразличны к апокалипсису, они просто шли по улице, садились в машины, выходили из них, несли свои радости и горести, недовольство и отчаяние и другие эмоции, которые, несомненно, испытывает каждый из нас, но этим душам не было никакого дела до искусства, никто из них не знал ничего о графе Хуго Беккенбауэре и «Бездне святого Себастьяна». Я подумал, не позвонить ли мне моему редактору и не спросить ли у него, когда же все-таки имеет смысл опубликовать «Ассамбляж» — до или после выхода последней книги Шмидта, которую он называл своим заключительным словом о «Бездне святого Себастьяна», — потому что я не знал точно, когда выйдет его книга и действительно ли станет его последним словом, или эта фигура речи была просто способом вывести меня из себя, так как каждая из наших книг была атакой, ответом на предыдущую книгу оппонента, с каждым разом все более злобным и личным, и я уже не помнил, чья сейчас была очередь нападать. Но в отличие от меня наши ученики и последователи прекрасно знали, каков счет. Все симпозиумы и конференции были заполнены нашими, моими и Шмидта, учениками и последователями, и те без зазрения совести спорили, скандалили и даже дрались во имя каждого из нас до полной победы той или другой стороны. Тем временем моя девушка, появившаяся после ухода моей второй жены, разыскивала в арт-журналах сплетни и слухи о моих учениках и последователях и об учениках и последователях Шмидта, их статьи, где они обличали друг друга, спорили о технике, а не об эмоциях, или о неправдоподобно отрешенном взгляде святого осла, о том, трагично ли это или все-таки комично. Я слушал ее хихиканье, доносившееся из другой комнаты, и, потея, кроил и перекраивал главы в своей книге «Ассамбляж», чтобы они, аргументируя и доказывая все, что я хотел сказать, составляли единственно верный порядок и конфигурацию, которая позволила бы обороняться от критических стрел, выпущенных Шмидтом и его учениками и последователями в мою сторону. И все это время моя девушка, наследница моей второй жены, кричала мне из другой комнаты, чтобы я вышел к ней. «Ты должен это прочитать, — верещала она, — господи, какие же они все-таки засранцы, эти ученики Шмидта», но чем больше она верещала и настаивала на том, чтобы я обратил внимание на то, что творят наши со Шмидтом ученики и последователи, тем больше я уходил в себя, тем глубже погружался в кокон. Иногда я так хотел избавиться от своей тревожности, что мечтал шагнуть из окна своей дорогой квартиры и вдребезги разбиться о тротуар моего очень дорогого города, размозжить об него все кости и погрузиться во тьму. Где больше нет никаких книг. Никаких картин. Никаких книг о картинах. И где точно не будет моей подруги, которая появилась у меня после ухода второй жены и которая совсем не любила искусство, даже чуть-чуть, которая восхищалась идеей искусства, наслаждалась скандалами и слухами, что, точно мухи, падали, роились вокруг искусства, ели его плоть и обгладывали его кости, пока от него ничего не оставалось. И вот тогда, думал я, больше не будет ничего, вокруг меня останется лишь пустота, подобная темно-сливовым мазкам, как на одной из меньших картин, которые висели по бокам «Бездны святого Себастьяна», настолько темной и глубокой была эта тьма, что казалась космически бесконечной.

67

Эстетика второй меньшей работы, висящей возле «Бездны святого Себастьяна», наводит на мысль, что даже сам Беккенбауэр, создавая эту обезьянью мазню, понимал, что в первой обезьяньей мазне зашел слишком далеко с передачей отвратительного, поэтому вторая картина получилась чуть более сдержанной и спокойной, в отличие от первой, где слишком много вольностей и неудачных экспериментов. Несмотря на то что Шмидт для себя