Бездна святого Себастьяна - Марк Хабер

отравил мою душу. Как я могу написать еще что-либо, если знаю, что ничего не знаю? Понимание собственного невежества делало меня виновным в нем. Я отправился на Пиренейский полуостров, чтобы найти то, что смог найти Шмидт. Я прочесал Бильбао, Толедо и Малагу, я провел множество часов в архивах и музеях, но каждый раз возвращался оттуда ни с чем, даже более чем ни с чем, поскольку приходил все в большее замешательство, чем когда только начинал. Жил ли в этих местах Беккенбауэр? Или тот шведский коллекционер увез туда три уцелевшие картины? Что, черт возьми, произошло на Пиренейском полуострове? Имени Беккенбауэра не было нигде. Я побывал в деревнях Каталонии и в крупных городах, провел неделю в Таррагоне, месяц в Сарагосе. Я пешком обошел Страну Басков. Три долгих года я занимался поисками, пока не обнаружил, что все это уже не нужно. Что-то во мне сломалось, а может быть, я умер вместе со Шмидтом, просто не заметил этого сразу, но я больше ничего не чувствовал ни к графу Хуго Беккенбауэру, ни к «Бездне святого Себастьяна», ни к двум меньшим его работам, которые мы называли обезьяньей мазней и которые на самом деле, как утверждал Шмидт, гораздо более важны. Мне было совершенно все равно. Меня как будто охватило нечто вроде духовного омертвения, апатия была такой огромной, что я не мог найти ее источник. Три года я бороздил Испанию и Португалию, совершенно оглушенный бессмысленностью своих исследований, равнодушный к искусству, к арт-критике, даже к последователям — своим и Шмидта, которые спокойно продолжали жить собственной жизнью. Шмидт умер два года, три года назад, и его знаменитое имя, оба наших знаменитых имени, погребены в зыбучих песках равнодушия. Должен ли я примириться с тем фактом, что все мое существование теперь не имеет смысла? Должен ли я принять идею бессмысленности, или, хуже того, должен ли я принять идею того, что смысл во всем этом был, просто я его неверно понял и неверно истолковал? Какое отношение имеет свет Божий и Христос к «Бездне святого Себастьяна», если мы со Шмидтом посвятили свои жизни тому, чтобы доказать обратное? Я посетил Барселону, Национальный музей искусств Каталонии, галерею Рудольфа и не почувствовал совершенно ничего. Вместо этого меня потянуло в мою дорогую квартиру в моем очень дорогом городе, я почувствовал, как они зовут меня домой. Мысль о моей пустой квартире со стеллажами, заполненными книгами, о роскошном одиночестве не покидала меня. Мной овладела усталость, причем довольно захватывающая, с приступами отрешенности и ночными прогулками. В моих чертах появился какой-то магический налет, которого никогда не было. Но какой бы захватывающей ни казалась усталость, я был одинок. Я проклинал это одиночество, к которому стремился, потому что не хотел быть один, но в то же время я не мог выносить ничего, кроме своего одиночества. Я ненавидел его и нуждался в нем, то сразу вместе, то попеременно, но одиночество и дискомфорт от него сделали мою жизнь непостижимой. Неужели это и есть те страдания, что человек испытывает, находясь на пороге мудрости? Является ли безумие предшественником просветления? Вне всякого желания, исключительно из чувства долга я снял комнату в Барселоне, но она оказалась слишком серой и маленькой. В попытке избавиться от накопившихся чувств я в последний раз посетил галерею Рудольфа и, стоя перед «Бездной святого Себастьяна» и двумя другими работами графа Хуго Беккенбауэра, не почувствовал ничего — ни радости, ни восторга, ни онемения, никакого прилива эмоций. Я смотрел в глаза святого осла и не находил в них ни надежды, ни страсти, ни милосердия, ни благодати, ничего, в отличие от глаз Шмидта, которые за миг до смерти пылали, точно два клинка на солнце. Вместо этого я увидел бездну пустоты, выжженное поле. Я знал, что сейчас улечу домой и больше никогда не вернусь сюда, потому что познал неприкрытую правду, ничем не приукрашенную, настолько чистую и яркую, что Беккенбауэр ослеп, увидев ее. Здесь, в галерее Рудольфа, на пространстве этого мертвого холста всеми красками сияло совершенное, губительное небытие.